Чтение онлайн

Трое моих людей парят вокруг нее, как стервятники, и Доминик срывает мешок с ее головы с той же небрежной силой, с какой швырнул ее на пол — едва десять секунд спустя после того, как ворвался в мою дверь с ней, перекинутой через плечо, как мешок с зерном.

Комната плывет.

Ее лицо — месиво — в синяках, измазано грязью и потом, крошечные порезы портят кожу вдоль скулы. Волосы — катастрофа, спутанные и дикие, и она раздраженно выдыхает, сдувая непослушный локон с лица, прежде чем исподлобья метнуть в меня горящий взгляд.

Это она. И я не знаю, какого хрена за путаница, но осознание бьет как кувалдой.

Пульс зашкаливает, ярость вспыхивает в венах так быстро, что удивительно, как я не взрываюсь прямо здесь и сейчас.

Все мое тело горит от этого — я чувствую дрожь, сотрясающую меня, едва сдерживаемую, едва контролируемую.

Я заставляю себя не двигаться. Заглушить все это внутри. Потому что то, что будет дальше, потребует твердой руки.

Она двигается, плечи напряжены, запястья все еще связаны за спиной. Шок присутствует — вырезан на линиях ее лица — но он вторичен по сравнению с чем-то более острым, более яростным. Да, ей страшно, но главным образом? Она в ярости.

И когда ее взгляд встречается с моим, это как удар молнии прямо в живот.

Она — дикий котенок, сплошные когти и зубы, сжатая, будто ждет идеального момента, чтобы вонзить их в меня. Я почти ожидаю, что она выплюнет яд, зашипит и щелкнет зубами — но она этого не делает.

И я благодарю всех богов, что она этого не делает.

Потому что если бы она это сделала, если бы дала хоть малейший намек на то, что мы что-то значили друг для друга, мне бы не оставалось ничего, кроме как убить каждого мужчину в этой комнате. И я бы сделал это. Не колеблясь. Ради нее.

Я приседаю перед ней, сжимаю ее подбородок пальцами. Она сразу же дергается назад, сопротивляясь инстинктивно, но когда я снова ловлю ее, она замирает. Не от страха — никогда не от страха — а от чистого, изможденного вызова. Она подчиняется, неохотно, ее дыхание вырывается короткими толчками, кожа теплая под моими пальцами.

Худший возможный момент для того, чтобы мой член дернулся о ширинку, но он все равно это делает. Мы оба знаем почему.

Я поворачиваю ее лицо, осматривая повреждения. Ее щека покрыта багрово-красными и фиолетовыми синяками, в самой высокой точке рассечена ровно настолько, чтобы мое давление подскочило.

Она не произносит ни слова.

Она просто смотрит, ее карие глаза — темные и немигающие — пронзают меня насквозь, словно лезвие.

Я хочу не просто ее покорности.

Я хочу каждый ее осколок — разбитый, не находящий дыхания.

Мышца на челюсти дергается, вена на лбу пульсирует от силы едва сдерживаемой ярости.

Я отпускаю ее и встаю, но взгляд не отрываю.

— Кто, блять, это с ней сделал? — мой голос спокоен. Слишком спокоен.

Тишина.

Доминик переминается, руки в карманах, взгляд мечется куда угодно, только не на меня. Я уже знаю ответ. Просто хочу услышать, как он скажет это.

Но прежде чем он успевает открыть рот, я вынимаю пистолет из кобуры и пускаю пулю между его глаз.

Треск выстрела едва регистрируется сквозь рев в голове.

Он облажался слишком много раз, и я был терпелив достаточно долго. Но это? Это была последняя капля. И он даже не знал, что настоящая причина, по которой я его застрелил, была не только в том, что он причинил ей боль.

Хотя сейчас это единственная причина, которая, блять, имеет значение.

Я снова смотрю на нее и сразу жалею, что не заставил его сначала страдать.

Его тело обмякает, но мои люди по обе стороны от него двигаются быстро, подхватывая его, прежде чем он успевает завалиться вперед — прежде чем его никчемный труп может хоть немного задеть ее. Они хватают его за локти, выволакивают из комнаты без единого слова.

Тишина, оставшаяся после, густая.

Тяжелая.

Удушающая.

Вся эта ситуация — как смотреть на аварию в замедленной съемке, а я идиот, оставшийся лежать на дороге.

Я ожидаю, что она закричит или как минимум впадет в дикую истерику, но самая сильная реакция, которой мне удалось от нее добиться, — это легкое вздрагивание от звука выстрела и последующий взгляд, полный отвращения, на капли крови, попавшие ей в волосы и разбрызганные по плечам.

Я убираю пистолет обратно в кобуру, наконец отрывая взгляд от нее, и начинаю мерить шагами комнату, размышляя, каким должен быть мой следующий шаг.

Я доверял Силасу, он годами был нашим бухгалтером. Но в последнее время мой парень, кажется, стал жадным, уже некоторое время снимая деньги сверху с наших счетов.

Я недавно обнаружил финансовые несоответствия и решил разобраться тихо, нацелившись на его жену.

Я планировал использовать ее как рычаг, чтобы заставить его вернуть украденные средства и держать рот на замке касательно дел «Ассамблеи», и решил, что сделать это в праздники заставит его действовать быстрее.

Я был уверен, что вопросы его детей о том, где мама, подтолкнут его к действию. Я был достаточно любезен, чтобы подождать хотя бы до окончания Рождества.

Угрожать Ари было бы эффективнее, чем напрямую противостоять ее мужу, но вот мы, блять, здесь; темноволосая красавица сидит на полу передо мной, вся в синяках.

Она совсем не похожа на описание женщины, которую я велел Доминику схватить — и не трогать, прежде чем привести ко мне.

Я не знаю, какого хрена он так ошибся или что, блять, мне теперь с ней делать, но я точно знаю, что это не будет так просто, как сказать моим людям, что мы ошиблись.

Особенно учитывая планы, которые у меня в разработке.

Если они узнают, что я знаю ее — и что она мне небезразлична — они и не подумают использовать ее против меня. Люди, которыми я себя окружил, не лояльны, потому что восхищаются мной; они лояльны, потому что боятся меня. Но лояльность — штука хрупкая, построенная на правильной комбинации угрозы и манипуляции.

Большинство из этих людей? Они бы продали собственных матерей, если бы цена была правильной. Они бы обернулись против меня в мгновение ока, если бы думали, что это поможет им подняться на ступеньку выше по лестнице, укрепить свое положение или всадить пулю в затылок кому-то другому, чтобы занять его место. Я работаю с ними достаточно долго, чтобы знать реальность этой жизни — как только ты думаешь, что они твои союзники, ты проиграл.