Неизбранная дорога
Шрифт:
ИЗ СБОРНИКА "НЬЮ-ГЕМПШИР"
ПЕРЕПИСЬ НАСЕЛЕНИЯ
ЗВЕЗДОКОЛ
– отвечал он.
– Я ферму сбуду и куплю его". А ферма-то была клочок земли, Заваленный камнями. В том краю Хозяева на фермах не менялись. И дабы попусту не тратить годы На то, чтоб покупателя найти, Он сжег свой дом и, получив страховку, Всю сумму выложил за телескоп. Я слышал, он все время рассуждал: "Мы ведь живем на свете, чтобы видеть, И телескоп придуман для того, Чтоб видеть далеко. В любой дыре Хоть кто-то должен разбираться в звездах. Пусть в Литлтоне это буду я". Не диво, что, неся такую ересь, Он вдруг решился и спалил свой дом. Весь городок недобро ухмылялся: "Пусть знает, что напал не на таковских! Мы завтра на тебя найдем управу!" Назавтра же мы стали размышлять, Что ежели за всякую вину Мы вдруг начнем друг с другом расправляться, То не оставим ни души в округе. Живя с людьми, умей прощать грехи. Наш вор, тот, кто всегда у нас крадет, Свободно ходит вместе с нами в церковь. А что исчезнет - мы идем к нему, И он нам тотчас возвращает все, Что не успел проесть, сносить, продать. И Брэда из-за телескопа нам Не стоит допекать. Он не малыш, Чтоб получать игрушки к рождеству - Так вот он раздобыл себе игрушку, В младенца столь нелепо обратись. И как же он престранно напроказил! Конечно, кое-кто жалел о доме, Добротном старом деревянном доме. Но сам-то дом не ощущает боли, А коли ощущает - так пускай: Он будет жертвой, старомодной жертвой, Что взял огонь, а не аукцион! Вот так единым махом (чиркнув спичкой) Избавившись от дома и от фермы, Брэд поступил на станцию кассиром, Где если он не продавал билеты, То пекся не о злаках, но о звездах И зажигал ночами на путях Зеленые и красные светила. Еще бы - он же заплатил шесть сотен! На новом месте времени хватало. Он часто приглашал меня к себе Полюбоваться в медную трубу На то, как на другом ее конце Подрагивает светлая звезда. Я помню ночь: по небу мчались тучи, Снежинки таяли, смерзаясь в льдинки, И, снова тая, становились грязью. А мы, нацелив в небо телескоп, Расставив ноги, как его тренога, Свои раздумья к звездам устремили. Так мы с ним просидели до рассвета И находили лучшие слова Для выраженья лучших в жизни мыслей. Тот телескоп прозвали Звездоколом За то, что каждую звезду колол На две, на три звезды - как шарик ртути, Лежащий на ладони, можно пальцем Разбить на два-три шарика поменьше. Таков был Звездокол, и колка звезд, Наверное, приносит людям пользу, Хотя и меньшую, чем колка дров. А мы смотрели и гадали: где мы? Узнали ли мы лучше наше место? И как соотнести ночное небо И человека с тусклым фонарем? И чем отлична эта ночь от прочих?
ТОЧИЛЬНЫЙ КРУГ
ДИКИЙ ВИНОГРАД
– За жизнь свою держалась инстинктивно. Мой брат пытался рассмешить меня: "Эй! Что ты там висишь на винограде? Сестра, не трусь, тебя он не сорвет, Коль ты не рвешь его. Слезай, дуреха!" Я жутко опасаюсь что-то рвать. В ту пору философию подвеса Постигла я всецело и вполне. "Теперь ты знаешь, - брат меня утешил, - Что лисий, то есть дикий виноград, Бежав зубов лисицы, ощущает, Поскольку на березе вырос он, Где не пойдет искать его лисица, А коль пойдет - так ей слабо достать. Но мы с тобой пришли за виноградом, Перед которым фора у тебя - Цепляться у тебя на ствол побольше, И потому трудней тебя сорвать". За башмаками вниз упала шляпа, Но я висела, голову задрав И в солнечных лучах глаза зажурив, Лишь слышала, как "Падай!
– брат кричал.
– Невысоко тут, я тебя поймаю". (Невысоко? Но это как кому...) "Да падай! Иль стряхну тебя как грушу!" В молчанье мрачном ниже я сползла, Все жилы напряглись, как струны банджо. "Ты страх как испугалась, я гляжу. Держись покрепче, дай-ка мне подумать... Нагну березу и тебя спущу!" О спуске том поведаю я мало, Но лишь достали ноги до земли, И мир ко мне обратно воротился, Я помню, как смотрела долго я На исступленно скрюченные пальцы. Брат пошутил: "Ты что, как пух на вес? Вперед старайся быть потяжелее, Чтоб на березе в небо не взлететь". Едва ль моя сравнима легковесность С девчоночьим невежеством моим. Тогда мой брат был прав скорее прежде. Я к знанью шаг не сделала тогда, И я не научилась жить по мерке, Равно как жить по сердцу, ибо нет Нужды мне в том, равно как нет желанья, Мне кажется. Никак не сердце ум. Я проживу, как все живут на свете, Жить напрягаясь тщетно по уму, Заботы сну сбывая. Но нужды Учиться жить по сердцу я не вижу.
* Начальник викингов, который открыл Америку и назвал ее "Винланд".
ДВЕ ВЕДЬМЫ
I. ВЕДЬМА ИЗ КОЙСА
На ферме за горою, у вдовы С сынишкой (суеверное семейство), Заночевал я. Вот о чем шла речь. ВДОВА Ведь здешний люд что думает про ведьм? Махни рукой - и духи на подмогу; Не вышло, так тебя же и сожгут. Что понимали б! Это ж не иголку Поди искать, а духов заклинать. СЫНИШКА Вели мамаша, этот самый стол Пойдет фырчать, лягаясь что твой ослик. ВДОВА Ну и велю, а только для чего? Чем стол трясти, я лучше расскажу вам, Что мне Правитель Сиу объяснил. Он говорит, у мертвецов есть души. Как, говорю, они же сами - души? А он меня из транса в тот же миг. Вот и судите сами, есть иль нету У них чего-то окромя души. СЫНИШКА Смотри, не говори ему, мамаша, Про наш чердак. ВДОВА На чердаке скелет. СЫНИШКА Но дверь туда заставлена кроватью Мамашиной. Забита напрочь дверь. Совсем не страшно. Ночью он стучится, Мамаша слышит, глупый, и скребет Ей в изголовье. Просится обратно В подвал, откуда вылез он в тот раз. ВДОВА А мы его не пустим! Мы не пустим! СЫНИШКА Он вылез ночью сорок лет назад И, белый, как составленные блюда, На кухню из подвала зашагал, Затем он с кухни перебрался в спальню, Из спальни устремился на чердак, Папаши и мамаши не смущаясь, Папаша был вверху, внизу мамаша, Я был дитя, не помню, где я был. ВДОВА Единственное, чем пенял мне муж, - Я засыпала раньше, чем ложилась. Особенно зимой, когда постель Была как лед и простыни как саван. В ту ночь, когда скелет пошел гулять, Один лег Тоффиль и меня оставил С открытой дверью, чтобы я в постель Перебралась, почувствовав морозец. Когда я, понемногу приходя В себя, разобралась, откуда иней, Вдруг слышу: Тоффиль в спальне, наверху, А думаю, что он внизу, в подвале. Ведь там, в подвале, стукнула доска, Которую туда мы положили, Чтоб посуху ступать весной. И вот Идет, я слышу, тяжко, шаг за шагом, Наверх, как одноногий с костылем Или с ребенком на руках... Не Тоффиль!.. А ежели не Тоффиль, кто ж тогда? Двойная дверь-то на двойном запоре, А уж вокруг сугробов намело. В подвале-то опилки возле окон, А уж вокруг сугробов намело! То был скелет. Я знала - чей, не скрою. За ручку двери ухватилась я, Но он не чаял пересилить двери, Беспомощно стоял он, где вошел. И ждал, что, может, случай подвернется, И тихий шорох бил его, как дрожь. То был и не скелет, а просто кости. Я б никогда не сделала того, Что сделала, не будь во мне так сильно Желанье посмотреть, чем скреплены. Казалось мне, то был не человек, А на полу держащаяся люстра. И вдруг пред ним я распахнула дверь. Он тут же зашатался от волненья И чуть не рухнул наземь (язычок Огня из верхней челюсти рванулся, В глазницах черный дым затрепетал). Ко мне шагнул он, распахнув объятья, Точь-в-точь как раньше. Но на этот раз Я руку отсекла ему ударом И от удара рухнула сама. Рука распалась, пальцы разлетелись (Недавно где-то видела один, Подай-ка мне шкатулку - уж не там ли?)... Я, сидя на полу, вскричала: "Тоффиль, Он про тебя идет!" Он мог пойти В подвал иль в холл, но для разнообразья, Конечно, выбрал холл - и для такой На скору нитку сшитой образины Пошел довольно резво, хоть теперь, Как пьяные каракули, кренился - Ведь у меня тяжелая рука... По лестнице взобрался он наверх - И в нашу спальню новую крадется. И тут я наконец пришла в себя И закричала что есть мочи: "Тоффиль, Держи дверь в спальню!" - Холодно одной, - Спросил он, - а вот я уже пригрелся, - Я бросилась наверх, еще слаба, И на ходу хватаясь за перила, А наверху (внизу было темно) Скелета не увидела. "Он рядом! Он в нашей спальне, Тоффиль!– Кто?
– Скелет!
– Какой скелет?
– Тот самый, из подвала!" На этом слове Тоффиль соскочил С постели, голый, и ко мне прижался. Тогда я свет решила погасить И комнату на уровне коленей Обшарить, чтобы кости изловить И заломить их на пол. Но не вышло. "Послушай, Тоффиль, он ведь ищет дверь. Должно быть, из-за вьюги он припомнил Бывалошную песенку свою - Вперед и вброд, - что пел на автостраде. Он ищет дверь, пойми, входную дверь, Чтоб выйти. На чердак его заманим Открытой дверью!" Согласился муж. И впрямь, чуть дверь чердачную открыл он, На лестнице послышались шаги. Я слышала их, Тоффиль же не слышал. "Готово!
– Я прикрыла дверь собой.
– И живо гвозди!" Вмиг заколотили, Заставили кроватью - и вот тут Мы с опозданьем задались вопросом, Что сложено у нас на чердаке. Ну, к счастью, весь припас у нас в подвале, И коль скелету глянется чердак, Он может оставаться там. Однако ж Порою там не можется ему, Тогда стучит за дверью в изголовье Кровати и башку свою скребет Со звуком вроде скрипа старых ставней. Ни слова я об этом никому С тех пор как умер Тоффиль. Поклялась я Его оттуда ввек не выпускать И обходиться с ним ничуть не лучше, Чем с мужем обошлась из-за него. СЫНИШКА Идет молва, что гроб у вас в подвале. ВДОВА Молва права: есть гроб у нас в подвале. СЫНИШКА Есть гроб у нас, но мы не знаем чей. ВДОВА Мы знаем, чей, сынишка. Что таиться. Из-за меня убил его мой муж. Убил, чтоб не убить кого другого. Чтоб не убить меня. Он там зарыт. Где согрешили, там и порешили. Сынишка в курсе дела, но привык Помалкивать до времени об этом. Он смотрит с изумленьем на меня: Мы с малым столько лет друг дружке лгали, Чтоб тем ловчее посторонним лгать. Но нет теперь причины все таить, Да и была ль когда-нибудь, не знаю. Будь Тоффиль жив, он сам бы вам не смог Сказать, зачем кривили мы душою... Она в шкатулке, вывернув ее Себе в подол, не отыскала пальца. Наутро имя "Тоффиль Лайвэй" я Нашел и впрямь на ящике почтовом.
II. НИЩЕНКА-ВЕДЬМА ИЗ ГРАФТОНА
Теперь, когда со мной разобрались, Я объявлю хлопотунам злорадно: Попали вы, приятели, впросак. Я польщена: два городка стремятся Спихнуть меня друг дружке, но никто Не гонит вон - оттуда ли, отсюда, - Чтоб не стряслось беды. Двойной бедой Обычный люд всегда стращают ведьмы, А я беду для них учетверю! Они хотят: как скажем, так и будет, А я скажу, что было все не так. Они твердят, мол, запросто докажем, Что Артур Эми проголосовал За Жабу Рива на весенней сходке В Уоррене, а я им круглый год Одно и то же: муж мой Артур Эми Не тот, кого винить в таких делах, - Когда была в Уоррене та смута, Пятнадцати не стукнуло ему. И если незабвенный Артур Эми И впрямь хоть пару раз голосовал, То в городишке по названью Вентворс. Голосовал - тянуть иль не тянуть До нашей фермы просеку - и если Тянуть, то кто заплатит за труды. Их Артур Эми это Хемэн Лэпиш, Они мне мужа спутали с отцом! И если так законники решили, То им придется все перерешить. Уоррен или Вентворс - жить-то можно И тут и там, но я с недавних пор Предпочитаю Вентворс; если надо Решить по справедливости, а все Твердят, что лишь о ней-то и пекутся, То справедливость мне нужна самой. Я знаю: кой-кого бы разозлило Ославленную ведьму приютить, Но остальных пугают лишь расходы - Та малость, что я стою. Взять бы в толк, Что я как ведьма обойтись могу Хотя бы молоком летучей мыши. А интересно, станет ли сильней Позиция моя, коль докажу им, Что я и впрямь умею ворожить? Конечно, Мэллис Хьюз надул всем в уши, Что я его, седого старика, Однажды ночью лихо оседлала, Уездила до кожи и костей И бросила нагим и бездыханным У входа в таун-холл на стыд и срам Любому грубияну в графстве Графтон. Меня стыдили - бросила нагим Седого старика. Но обошлось бы Мне даже это, не начни он грызть Столба у входа, не оставь на нем Следы своих зубов. Хотя ущерба Столбу он этим вовсе не нанес. Он грыз и грыз и громко ржал при этом, И вот какой-то умник подсказал: Пошли посмотрим, что у Хьюза в стойле, Не сгрыз ли ясли, - и, понятно, да, Изгрыз он ножки у своей кровати В труху. Да только, я вам доложу, Хотя он тут же от всего отперся, При чем тут ворожба? Ведь и лошак, Жующий сено, не жует заборы, Тем более - столбы, но все сошлись На том, что Хьюза погубила ведьма. Тогда мне было ровно двадцать лет, А умником, испортившим все дело, И оказался Артур Эми. Он Тогда и стал ухаживать за мною. В мужьях-то он держался молчуном, Но я не сомневалась: слух о Хьюзе Мой благоверный сам и распустил. Я думала: ему скорей по вкусу Держать меня за ведьму. Или вдруг Переменился. Захотел исправить Содеянное. Принялся внушать: "Нет, с шабаша пока не возвращалась. Верхом на помело - и след простыл. Она такое чует - если ветер Ей весточку принес". Еще любил Он толковать, что я его заела. Когда меня видали на метле Над гребнем гор, в минуту возвращенья, А люди это видели не раз, От ближних ожидал он состраданья. Да, Артур Эми кое-что узнал: Вдали от дома, от хлебов домашних, От запахов, привычных и плохих, Семь лет в пустыне под дождем и снегом... Но ворожила я ему лишь так, Как женщина - мужчине, ворожила, Чтобы его навеки удержать. В горах деревья ниже, мох пышнее, Я из-под снега ягоды рвала, А он глядел, застыв у водопада. Его учила кой-чему во тьме - И он был рад, чему его учила. И если видит он меня сейчас, То издали не видит, кем я стала, В каком теперь ничтожестве живу. Когда б я знала с самого начала И в полной силе, ждать чего в конце, Наверное, мне воли не хватило б Прожить так вольно, как я прожила. Быть может, да, но кажется: едва ли. ОГОНЬ И ЛЕД
ЗАБРОШЕННОЕ КЛАДБИЩЕ
СНЕЖНАЯ ПЫЛЬ
ВСЕ ЗОЛОТОЕ ЗЫБКО
УБЕЖАВШИЙ ЖЕРЕБЕНОК
– Он бы и то вряд ли поверил ей. Где его мать? Малышу нельзя одному". Вот он опять возникает из серых теней, Хвост задирая, скачет назад во весь дух, Снова лезет на изгородь, перепуганный весь, Встряхиваясь, будто шальных отгоняя мух. "Кто бы его ни оставил так поздно здесь, В час, когда есть у каждой твари живой Крыша своя и кормушка, - нужно сказать, Чтобы сходили за ним и привели домой".
В СМЫСЛЕ ПЕНЬЯ
– А в смысле пенья надо так! Ценя в примерах простоту, Мы взяли воздуха за щеки И выдули, погрев во рту, Его по порциям и в сроки. По порциям и в сроки. Впредь Он знал, чего недоставало - Губ, горла, пауз, - чтоб запеть... И ветру стало ветра мало.
НИ ДАЛЕКО, НИ ГЛУБОКО
Поделиться с друзьями: