Чтение онлайн

От услышанного ответа, мой сосед по палате надолго замолчал. Меня енто не удивило, ибо городским жителям всегда было очень трудно понимать сельских, а про таёжников, навроде нас, можно даже и не говорить. Таёжных жителей порою не понимали ни городские, ни селяне.

Наша беседа возобновилась лишь после того, как у нас в палате побывали Рина Яковлевна и Младослава Демидовна, а также посланные ими медсёстры. Николай Савельевич оказался прав. Медсёстры выдали нам какие-то горькие порошки, и как только мы их употребили, высыпав в рот и запив водой, и мне, и соседу, сразу же поставили уколы. Затем, нас снова усадили на наших больничных койках. После чего, обе молоденькие медсестры, перебивая друг дружку, начали рассказывать Николаю Савельевичу о том, какой я оказывается герой. Как выяснилось из рассказа девушек, приходили бойцы из моего разведвзвода, справляться о самочувствии доставленного в госпиталь командира. Вот они-то и рассказали двум медсёстрам о своём героическом лейтенанте.

Мой сосед заговорил, лишь когда мы остались одни в палате.

— Скажи мне, Яр Яросветич, ты уже коммунист или ещё комсомолец?

— Ни то, ни другое, Николай Савельевич. У нас в таёжном поселении нет ни коммунистов, ни комсомольцев. Кроме того, у меня вообще нету никакого желания говорить на данные темы. Мне достаточно было одного раза пообщаться с политруком нашей роты, чтобы окончательно понять, что лучше промолчать, чем разговаривать на политические темы с другими людьми, и тем более со старшими по званию. Ну, а то, что вы старше меня по возрасту, и намного выше по воинскому званию, можно даже не обсуждать. Енто и так видно, по обхождению врача и медсестёр.

— Тут ты прав, лейтенант, в обоих случаях. Я старше тебя по возрасту, и выше по званию. Но я тебя спросил, о партийной принадлежности, не просто так. Мне понравился рассказ девчат о том, как ты геройски воевал. Да и бойцы не стали бы про своего командира взвода такие вот истории рассказывать, если бы он в действительности плохо сражался с врагом. Если ты не коммунист и не комсомолец, значит тебе до всех партийных лозунгов, которые любят повторять политработники, нет никакого дела. Так за что ты так яростно сражаешься, лейтенант?

— А разве самый простой ответ не очевиден? Мы сражаемся за Родину! Возможно, кому-то, навроде политруков, енто трудно понять, они везде ищут какое-то политическое обоснование. Но мы с бойцами моего взвода, яростно сражаемся с врагом за свои семьи, за землю наших предков, за родных и близких нам людей, а не за какие-то политические идеи. Для того, чтобы решительно громить врага, пришедшего с войной на нашу родную землю, нам никакие политические лозунги не нужны, да и неправильные лозунги часто звучат в речах политруков.

— Интересно. Скажи, а какие лозунги неправильные? Можешь назвать хотя бы один?

— Не хочу я говорить на енту тему, Николай Савельевич.

— Я даю тебе слово старшего командира, лейтенант, что никто не узнает о нашем разговоре.

— Не сочтите за грубость, Николай Савельевич, но как однажды сказал мне в Барнауле, один из партийно-хозяйственных чиновников: „Я своему слову хозяин! Я слово дал, я его и назад взял“. Он тоже был старше меня по возрасту, и намного выше по занимаемой должности. Разве можно сравнивать обычного таёжного охотника, пусть даже помощника Главы промыслово-охотничьей артели по снабжению, с райисполкомовским чиновником, сидящим на очень высокой должности? Мы живём с вами, если можно так сказать, в совершенно различных мирах, вот потому-то бывает одним людям очень трудно понимать мысли и слова других.

— Невероятно. Ты под своё мировоззрение даже целую философию подвёл. Но согласись со мной, Яр Яросветич, что трудно жить на свете тем, кто никому не верит на слово и не доверяет?

— А почему вы решили, Николай Савельевич, что я никому не верю? Я верю своим родителям и родственникам. Верю Главе нашего таёжного поселения и всем его жителям. Доверяю нашим артельщикам и бойцам своего разведвзвода, ибо они меня никогда не подводили, и ещё ни разу не обманывали. А насчёт всех остальных людей, возможно, вы правы. Я не верю им на слово и не доверяю. Как говорят особисты из госбезопасности: „Доверие нужно заслужить“.

С соседней койки раздался весёлый смех, иногда он прерывался болезненными стонами, видать соседу по палате было больно смеяться. А когда смех окончательно затих, и сосед тяжело привалился спиной к подушке у стены, я спросил:

— Я что-то смешное сказал, Николай Савельевич?

— Не обижайся, лейтенант. Я не над твоими словами смеялся. Просто в первый раз в жизни услышал, как кто-то, по своему желанию, цитирует сказанное особистами из госбезопасности. Ты даже точную фразу подобрал, подтверждающую все твои слова. Как ни странно, но ты полностью прав „Доверие нужно заслужить“. Давай поступим таким образом, Яр Яросветич. Ты прямо сейчас задашь вопрос, который тебя интересует больше всего, а я постараюсь на него предельно честно ответить, чтобы хотя бы частично заслужить твоё доверие.

— Зачем вам понадобилось моё доверие, Николай Савельевич? После госпиталя, когда наши раны заживут, война разведёт нас по разным местам и мы, может быть, больше никогда с вами не увидимся.

— Даже не знаю, поймёшь ли ты меня, лейтенант, но поверь мне, я впервые в жизни встретил такого необычного человека, как ты. Тебя совсем не волнует политическая обстановка в стране и в мире, ты просто яростно сражаешься с врагом, за свои собственные идеалы. Ты не говоришь, как другие, заученными печатными лозунгами, не стараешься выслужиться перед старшим по званию. Я думал, что таких людей уже больше не осталось на свете. Однако оказалось, что я не прав. Один такой необычный человек сидит напротив меня, на соседней больничной койке.

— Почему вы решили, что я „необычный человек“?

— Только необычный человек может, с таким восторгом в глазах, говорить о своей жизни в поселении расположенном в тайге. О лесном чистом воздухе и пении птиц на рассвете, об охоте в лесу и о давней дружбе с дикими зверями. Пойми, ни один нормальный человек никогда в жизни не скажет, что он дружит с рысями, а ты говоришь об этом точно также, как все остальные говорят о погоде, или о ценах на рынках. Тебе привычней тот мир, лейтенант, из которого тебя забрали и отправили воевать, непонятно за чьи интересы.

— Вы ошибаетесь, Николай Савельевич. Мы не воюем за чьи-то интересы. Мы сражаемся за Родину! Мне понятно, что вы хотели мне сказать. Потому я отвечу вам на вопрос, о неправильных лозунгах. Вы просили „назвать хотя бы один?“, и я его назову. Политруки призывают всех бойцов умирать! И не важно за что, „за международную солидарность трудящихся“, „за интернационал“, „за Советскую власть“. Тоже самое касается приказов от командования умереть, но не допустить прорыва врага через указанный ими рубеж. Я считаю, что любой призыв к бойцам и командирам умирать, самый неправильный и вредный из лозунгов.

— Погоди, лейтенант. Что значит „самый неправильный и вредный из лозунгов“? А как же быть с воинской присягой и полевым уставом РККА?

— А причём тут „воинская присяга и полевой устав“, Николай Савельевич? Ежели хотите, то я могу вам напомнить слова из воинской присяги: „Я всегда готов по приказу рабоче-крестьянского правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик, и, как воин Рабоче-крестьянской Красной армии, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагом“. Где в присяге хоть слово сказано, что бойцы должны умирать? Нет там такого! Сражаться с врагом „не щадя своей крови и самой жизни“, енто в присяге есть, а призыва умирать там нет. Умирать должны наши враги.