Чтение онлайн

– Игорек в Москву едет. Может быть, вы напишите несколько слов полковнику Ермакову. Ведь Степан Степанович ваш родственник...

– Очень и очень дальний. Скорее, просто знакомый.

– Все равно. Ведь он служил с моим мужем, у него вес в наркомате, ему стоит только слово сказать... Я написала ему, а ответа нет. Может быть, не получил... А если вы пошлете с Игорем несколько строк, это совсем другое дело.

Дьяконская достала из сумки скомканный платок, вздрагивающей рукой вытерла лоб.

– Антонина Николаевна, голубушка, сделайте это. Мне нечем отблагодарить вас, но такую услугу я не забуду до гроба.
– В глазах ее появились слезы.

– Что вы, милая, что вы!
– Булгаковой жаль было эту седую женщину. Еще недавно жена комдива, всеми уважаемая, красивая. Легко ли ей теперь на этой пыльной улочке унижаться, просить...

– Я обязательно напишу. Степан Степанович прекрасной души человек. Я уверена - он сделает все, что сможет.

Дьяконская схватила ее руку, приподняла. Антонине Николаевне показалось - хочет поцеловать. Быстро отступила, загородилась чемоданом.

– Голубушка, как же мне отблагодарить вас?

– Ну, какие глупости, какие глупости.
– Булгакова смотрела по сторонам, не видят ли их. Но улица была пуста, только на дальнем конце играли в лапту ребята.
– Благодарить меня не за что. Написать - это не трудно.

– О, это тоже много! И я очень попрошу вас, не говорите Игорю. Мальчики дружат, Витя может узнать.

– Да, да! Я ничего не скажу...

С тяжелым чувством вернулась Антонина Николаевна домой. Рассеянно погладила белую курчавую головку Людмилки, отроившей из щепок дом для куклы.

– Папа где?

– В амбаре. Пойдем туда.

– Нет. Ты поиграй.

Каждое лето Григорий Дмитриевич переселялся из дома в амбар. Просторный, с двумя окнами, с дощатым полом, он вполне подходил для жилья. Пазы в стенах были забиты мхом. Булгаков часто ночевал здесь до самых морозов.

Этот амбар называли шутя "филиалом райсовета Осоавиахима". На стенах висели плакаты, призывающие молодежь метко стрелять, идти в аэроклубы. Возле топчана - небольшая пирамида. В ней малокалиберная винтовка ТОЗ и винтовка учебная, разрезная. Охотничье ружье Григорий Дмитриевич держал дома. В ящике - листки мишеней с зеленым фашистом в кругу.

Несколько лет бессменно нес Булгаков общественную нагрузку - работал заместителем председателя районного совета Осоавиахима. На гимнастерке носил значок ворошиловского стрелка. По вечерам проводил занятия в кружке, обучал молодежь обращению с винтовкой и противогазом. Любил Григорий Дмитриевич вспомнить былые дни, как били Деникина, наступали на Крым. Ребята-осоавиахимовцы слушали его, раскрыв рты, с уважением смотрели на обрубки пальцев на левой руке Булгакова.

– Ну, купила?
– встретил жену Григорий Дмитриевич.

Он сидел на топчане в майке, в синих галифе, шевелил пальцами босых ног. Хромовые сапоги с поднятыми ушками стояли у пирамиды. Согнув крепкую шею, Булгаков рассматривал пробитую пулями мишень.

– Оставь, поговорить надо, - сердито сказала Антонина Николаевна

– Случилось что-нибудь?
– Он подвинулся на топчане.
– Ты взволнована.

Антонина Николаевна рассказала о встрече с Дьяконской.

– Ты согласилась написать?
– спросил Григорий Дмитриевич, раскуривая трубку.

– Конечно. Не одобряешь?

– Как тебе сказать... Степан не пойдет на это. Не станет ответственность брать.

– Почему же не помочь человеку? Виктор учился у меня. Он честный, хороший мальчик, я знаю...

– Как ты наивно рассуждаешь, - поморщился Григорий Дмитриевич. Честный, хороший - это все эмоции. Ну, а случись что по службе, в бою?.. В плен попадет! За другого не спросят - в анкете порядок. А за Дьяконского что хочешь пришить могут. Отсутствие политической бдительности и так далее. Степан Ермаков это прекрасно понимает. Зачем же ему самому себе капкан ставить?

– А ты?

– На месте Степана - безусловно.

– А знаешь, как это называется? Это трусость.

– Тоня...

– Да, трусость. Из-за того, что боитесь за свои шкуры, страдает талантливая молодежь. Сколько их сейчас: детей расстрелянных, высланных! Среди них много умных, хороших ребят. Поверь мне, я их учу, знаю. И сини не меньше любят страну, чем все другие дети. А вы их отталкиваете от себя, относитесь с подозрением. У и их растет обида, озлобление. Кому это нужно? У нас много говорят о вредительстве. А по-моему, те, кто так поступают, и есть настоящие вредители.

– Ты преувеличиваешь, Тоня. Не всем же быть командирами, инженерами. Пусть поработают в низах. Жизнь проверит их, достойные займут свое место.

– Сомневаюсь, - усмехнулась Антонина Николаевна.
– У середнячка с благополучной родословной больше шансов занять ответственную должность, чем у одаренного человека с "хвостом".

– Наш Игорь - середнячок?

– Я не имею в виду его, говорю вообще. Нельзя же так относиться к людям.

– Ты забыла, что, кроме всего прочего, мы одни во всем мире и у нас существует диктатура, необходимая для подавления остатков враждебных классов... Ей-богу, Тоня, я вынужден объяснять тебе прописные истины.

– Можешь не объяснять. Плодить в стране недовольных - это в задачу диктатуры не входит...

– Не горячись.

– Я спокойна. И Ермакову все равно напишу.

– Как хочешь. Мое дело - сторона.

– Конечно.
– Антонина Николаевна встала, губы ее кривились.
– Ты в стороне. Ты занят своими собаками и мишенями, тебе некогда.

– Тоня, есть же пределы!

– Занят мишенями и плюешь на все. А речь идет о человеке, о товарище твоего сына.

Булгаков махнул рукой и вдруг засмеялся беззвучно, только в горле булькало что-то. Обняв жену, притянул к себе.

– Пусти!

– Подожди, кипяток. Послушай немного старого дурака. Вот за год подготовил я двадцать три ворошиловских стрелка. Как думаешь, важнее это, чем теоретическим путем решать вопрос: будет или не будет Дьяконский командиром?

– Положим, важнее

– Ну, а собаки - это для развлечения. Кому карты, кому охота, кому блин с маслом.

– Мне, Гриша, Наталью Алексеевну жалко. Трудно ей.

– У нее двое детей взрослых, чего же жалеть.
– Григорий Дмитриевич погладил жесткие волосы жены, собранные узлом на затылке.
– На себя посмотри, морщинки вон возле губ... Голодная, наверно?