Чтение онлайн

За годы, прошедшие после 1953-го, когда Мао впервые набросал свою программу превращения страны в сверхдержаву, ее масштаб неимоверно расширился, но каждое такое расширение лишь усугубляло его основную проблему: как выжать достаточное количество продовольствия для оплаты необходимых закупок. В 1956 году, когда рамки этой программы были гораздо менее широки, смерть от недоедания была столь шокирующей, что обычно покорное Политбюро воспротивилось этому плану и потребовало от него снижения темпов. Теперь же в самом недалеком будущем стране предстояло услышать куда более мощный погребальный звон. Но на этот раз Мао не надо было делать уступок своим коллегам по управлению государством. В течение 1957 года ему удалось разрешить одну чрезвычайно важную для себя проблему. Хрущев больше не имел никакого авторитета в Пекине, и Мао совершенно освободился от каких-либо ограничений с этой стороны.

Запугивание и террор всегда были для Мао основным средством для достижения всех целей. Но в 1956 году, после хрущевских разоблачений сталинского террора, Мао пришлось снизить уровень арестов и убийств своих противников. 29 февраля, как только Мао узнал о секретном докладе Хрущева, он сразу же приказал главе своей милиции пересмотреть намеченные мероприятия: «В этом году число арестов должно быть значительно снижено по сравнению с прошлым годом… Особенно необходимо сократить количество казней…»

Но когда в конце этого года танки Хрущева ворвались в Венгрию, Мао увидел в этом для себя шанс снова вернуться к своей практике преследований. Его соратники продолжали твердить, что беспорядки в Восточной Европе стали результатом сосредоточения всех усилий государства на развитии тяжелой промышленности и пренебрежения уровнем жизни населения. Лю Шаоци доказывал, что Китай должен «замедлить» темпы индустриализации, чтобы «люди не пошли на улицы протестовать… и были счастливы». Чжоу Эньлай тоже хотел остановить некоторые заводы, выпускающие оружие. Хотя он полностью соглашался с Мао в том, что главное внимание должно уделяться ядерному оружию, при этом остроумно заметил: «Мы ведь не можем питаться ни пушками, ни ружьями».

Взгляд Мао на «уроки Восточной Европы» был совершенно противоположным. «В Венгрии, — сказал он 15 ноября своим соратникам из высшего эшелона власти, — уровень жизни не повысился значительно, но оставался не таким уж и плохим. А теперь… теперь там большие проблемы». «Главная проблема с некоторыми восточноевропейскими странами, — считал он, — состоит в том, что в них не устранили всех контрреволюционеров… Теперь они пожинают горькие плоды этого». «В Восточной Европе не было широкого размаха ликвидаций». «Мы же должны убивать, — заявлял Мао. — И мы говорим, что это хорошо — убивать врагов».

Но ветры в коммунистическом лагере дули все же другие, изгоняя из него сталинизм. Поэтому Мао решил, что открыто отстаивать расширение репрессий было бы неразумно. Чтобы иметь для них основания, он разработал окольный план. План этот он обдумывал, проводя почти дни напролет в постели зимой 1956/57 года. Он даже ел в ней, присаживаясь на край, и вставал только затем, чтобы дойти до туалета.

27 февраля 1957 года Мао произнес четырехчасовую речь перед послушным и всегда готовым проштамповать любое его решение Всекитайским собранием народных представителей, в которой провозгласил, что он приглашает к критике коммунистической партии. Партия, сказал он, должна быть подотчетной народу и находиться «под присмотром». Мао говорил вполне разумные вещи, критиковал Сталина за «непомерные» репрессии и создавал впечатление, что ничего подобного в Китае больше не произойдет. В этом же контексте он процитировал древний афоризм: «Пусть расцветают сто цветов».

Мало кто мог догадаться, что Мао расставляет ловушку, приглашая людей к откровенному разговору только для того, чтобы впоследствии использовать высказанные ими слова как повод для расправы. Целью Мао была интеллигенция и образованная часть населения, то есть те, от которых, скорее всего, можно было ожидать какой-либо критики. После прихода Мао к власти его политика по отношению к таким людям заключалась в том, чтобы дать им относительно более высокий уровень жизни по отношению к общей массе. Тем, кто был известен или «полезен», предоставлялись особые привилегии. Однако Мао несколько раз пропускал их сквозь проработочные кампании, в том числе и через «реформу мышления», которую он сам охарактеризовал как идеологическую обработку: «Некоторые зарубежные деятели говорят, что наша реформа мышления является идеологической обработкой. И я думаю, что так оно и есть, это именно идеологическая обработка». На самом же деле даже столь зловещий термин не мог в полной мере описать тех психологических страданий, причиняемых этим процессом, который гнул и ломал души людей. Ныне же Мао планировал обрушиться на образованную часть народа в целом.

Свою схему осуществления этой идеи Мао доверил только нескольким своим самым близким друзьям вроде главы Шанхая Кэ Цинши, не посвятив в нее даже большинство членов Политбюро. В начале апреля он сообщил этим своим приближенным, что в результате разрешенной им критики «интеллигенция начинает… менять свой образ мышления с осторожничанья на более открытый… И однажды кара падет на их головы… Мы хотим дать им выговориться. Вы должны запастись хладнокровием и слушать, как они клянут вас! Пусть эта братия… несколько месяцев поносит нас». Все тем же ближайшим присным Мао сказал, что он «готовит большую удочку, чтобы половить крупную рыбу». Несколько позднее он вспоминал об устроенной им ловушке следующим образом: «Как бы мы могли изловить всех змей, если мы не выманим их из нор? Мы хотели, чтобы эти сыны черепах [негодяи] выползли из своих убежищ, и запели, и засмердели… лишь тогда мы смогли отловить их всех».

Хитрость, придуманная Мао, оказалась чрезвычайно удачной. Едва лишь крышка котла чуточку приоткрылась, из-под нее вырвался дух инакомыслия, главным образом в виде рукописных настенных плакатов (дацзыбао) и небольших собраний, называвшихся «семинарами», которые были единственной разрешенной формой объединений.

Одним из первых явлений, вызвавших целый шквал осуждения, была монополия коммунистической партии на власть, которую один из критиков охарактеризовал как «источник всех бед». Один из настенных рукописных плакатов-дацзыбао был озаглавлен «Тоталитарная власть — это зло!». Правление коммунистов сравнивалось с гитлеровским режимом. Во время одного из семинаров кто-то из выступавших сказал, что «не защищающее гражданские права народа нынешнее правительство много хуже феодальной династии или правления Чан Кайши». Один профессор охарактеризовал Конституцию как «туалетную бумагу». Другой, экономист по своей специализации, стал анализировать самую сущность методов управления Мао и призвал к прекращению практики публичных обличений, «которые куда страшнее тюремного заключения: «одна только мысль о них заставляет человека трепетать». Популярным требованием стало установление демократии.

И еще — правление закона. Один заместитель министра призвал к установлению независимости судов. Другой управленец сказал, что он хочет единственного — «просто выполнять требования закона, а не приказы партии». Упомянув существующие в СССР удушающие методы партийного контроля буквально за всем, один известный драматург задал вопрос: «Зачем необходимо «руководство» в сфере искусства? Кто руководил Шекспиром, Толстым, Бетховеном или Мольером?»

Под огонь критики, особенно со стороны элиты общества, которая имела частичный доступ к информации, попала и внешняя политика страны. Бывший ранее членом партии Гоминьдан руководитель провинции Юньнань, теперь ставший коммунистом, счел «несправедливым то, что Китай должен оплачивать все расходы по корейской войне» и призвал к сокращению уровня помощи, щедро выделяемой иностранным государствам.

Досталось правящему режиму и за его закрытость и тягу к секретности. «Абсолютно все экономико-статистические показатели являются государственными секретами, — негодовал один экономист, — даже объемы производства щелочи… Что это, как не желание держать людей в государстве тупости?» Он требовал информации о программе индустриализации страны. Другой писал: «Мне приходилось слышать, что крестьяне… питаются только травой и кореньями, и это в районах страны настолько богатых, что там, как считается, текут молочные реки в кисельных берегах. Но в газетах не написано обо всем этом ни строчки…»

Многих критиков режима шокировал разрыв между тяжелой жизнью крестьян и благополучием вождей страны (о которой они знали только мельком). В «Жэньминь жибао» был опубликован отчет о приеме в честь председателя Президиума Верховного Совета СССР Климента Ворошилова, на котором присутствовала тысяча человек. «Для чего такой размах?» — вопрошало одно дацзыбао, когда «местные партийные мандарины используют оскорбления, пытки и заключение под стражу, чтобы выжать из крестьян последнее зерно, которое у них есть?». «Мы должны знать, что разочарованные крестьяне могут выбросить портреты председателя Мао в сортиры», — предупреждал этот отважный автор.