Немезида
Шрифт:
Он продолжал идти. Казалось, шли часы, пока мы медленно следовали за ним. Форма оврага напомнила мне прямые скальные коридоры, которые я видел в Набатее, места настолько узкие, что человек, страдающий клаустрофобией, был бы вынужден повернуть назад в страхе. В разгар лета здесь было сухо. Один из наших людей, знавший местность, сказал нам, что когда шли дожди, такой овраг был по пояс заполнен бурлящей водой. Летом его мокрое дно питало крепкие корни неподатливого подлеска. Идти было почти невозможно. Повсюду квакали ярко-зеленые лягушки; нас мучили мухи. Пот лился с нас градом, пока мы продвигались вперед. Мы топтались, царапались и рвали свирепые кустарники, и быстро истощались.
Это место чуть не сломило нас. Мы были не первыми, кто сюда пришёл. Должно быть, поколения преступников использовали эту отвратительную расщелину. Они прятали здесь себя, свою добычу, своё оружие. Они оставляли после себя мерзкий мусор. Должно быть, сюда сбрасывали и тела. Их никогда не найдут. Подлесок скроет их, а поток унесёт.
Впереди нас убийца тоже с трудом продвигался. Он знал овраг с давних пор, но не нашёл более лёгкого пути, чем мы. Если тропы когда-то и существовали, то теперь их заполонила жёсткая листва. Колючие заросли были непроходимы. Атмосфера, жара, запах истощали нас. Сбившись в группу, мы едва держались на ногах и сокращали разрыв между собой и нашей добычей. Нобилис был один. Теперь он был предоставлен сам себе навсегда и знал это.
В конце концов он не смог идти дальше. Не имея выхода, он повернулся к нам. Мы не видели его приближения, но вдруг услышали, как с протяжным, диким воплем он выскочил из укрытия. Не успев среагировать, мы сгрудились ближе, защищаясь мечами. На мгновение нам показалось, что он намеревался прорваться мимо нас. Овраг был слишком узким, а густые заросли – слишком густыми.
Его звериный вой поражения, отчаяния и ярости продолжался. Мы приготовились.
Нобилис бросился прямо на нас. И этот человек, убивший столько людей своим грубым оружием, воспользовался нами и нашими поднятыми мечами, чтобы покончить с собой.
ЛИКС
Когда мы вытащили клинки, и труп упал на землю, мы застыли в шоке. Сильвиус первым пришёл в себя и перевернул его. Мы собрались вокруг, чтобы осмотреть останки. Нам нужно было увидеть хотя бы раз в жизни человека, которого мы знали как убийцу.
Он выглядел моложе Проба и близнецов. Сходство было. Мы видели, что он принадлежал к Клавдиям. Он был крупнее, неопрятнее, грузнее. Уже мёртвый, он лежал, уставившись в небо, и взгляд его заставлял нас дрожать.
Камилл Юстин, человек утонченный, быстро наклонился и закрыл глаза большим и указательным пальцами.
Прежде чем он это сделал, Квинт поднял на меня взгляд. «Жена того бармена в Затиберине, возможно, видела Нобилиса. Она сказала, что у него необычные глаза». Он говорил тем же небрежным тоном, каким Елена обычно пользовалась в компании, предлагая мне тему для размышления, чтобы обсудить её позже. Я промолчал, но посмотрел… и сделал те же выводы.
Мы оставили тело там. Мы были измотаны. Если бы мы тащили его обратно по оврагу, нам бы конец. Если его братья и сёстры хотят забрать Нобилис для похорон, пусть забирают.
«Лично я предпочитаю обращаться в суд, — сказал Сильвий, вернувшись в Анций. — Быстрый показательный процесс и кровавая казнь. Это устрашит других. Групповое самоубийство никогда не срабатывает одинаково».
Поскольку Урбан был настроен мстительно, он дал понять, что Клавдий Проб должен остаться под стражей.
«Что случилось с его пунктом о праве на освобождение?»
«А, Фалько, я только что вспомнил! Я не уполномочен предлагать это. Иммунитет от судебного преследования предоставляется Императору, а он, насколько я понимаю, никогда не вмешивается в уголовные дела... Так что спасибо за помощь, Проб, но не повезло тебе!»
Выживший близнец, Виртус, тоже потенциально мог оказаться в беде. Несмотря на его
Настойчиво желая держаться подальше от дел своих братьев, Юстин кое-что вспомнил: «Когда мы подобрали его в их хижине на болотах, я заметил, что его жена Бирта была одета в добротный шарф из тёмно-красной ткани. Сильвий, если ты когда-нибудь найдёшь кого-нибудь из беглых рабов, принадлежавших Модесту и Примилле, обязательно покажи им этот шарф. Примилла была одета в нечто подобное, когда ушла из дома».
По крупицам мы устанавливали связь между Клавдиями и их жертвами. У нас также была необычная цепочка, которую Нобилис, должно быть, подарил Деметрии; я был уверен, что она принадлежала камее, взятой у римского гонца на Триумфальной дороге. Петро должен был отправить камею для сравнения; Сильвий должен был отнести её в мастерскую Диоскурида для окончательного подтверждения.
Мы спросили Проба и Виртуса об их связи с Анакритом. Оба проигнорировали наши ответы. На мой взгляд, после смерти Нобилиса они боялись, что на них ляжет вся ответственность как на козлов отпущения, но верили, что шпион их вытащит. Я считал, что они ошибались. «Нет, теперь он отстранится».
Я его знаю. Он пожертвует Клавдиями, чтобы спасти свою карьеру.
«Я думал, они смогут оказать на него давление», — сказал Сильвиус.
«Мы пока не знаем, что именно, хотя у нас с Юстином есть теория, которую мы намерены проверить. Предлагаю вам провести процедуру над Пробом и Виртусом здесь, в Анции. Сделай это быстро, Сильвий. Но, если сможешь, дай мне пару дней, прежде чем ты отправишь весть в Рим о Нобилисе».
«Какой план, Фалько? Вижу, он у тебя есть».
«Позволь мне сохранить это в тайне. Сильвий, тебе лучше этого не знать».
Сильвий и Урбан остались в Лациуме, чтобы провести суд над выжившими. Мы с моими людьми отправились домой. Лентулл вез Нерона и повозку, запряжённую волами, для Петрония, что, как обычно, сводило к безумию медленное путешествие. Нам потребовался день, чтобы добраться до Бовилл. На следующее утро мы с Юстином оставили Лентулла ехать без нас, а сами двинулись вперёд по Аппиевой дороге.
Мы прошли через некрополь, где было найдено тело Модеста. Затем шли через Аппиевы ворота, а затем – длинный прямой путь через садовые предместья, пока не оказались в тени двух протекающих акведуков у Капенских ворот. Я извинился и оставил Квинта передать приветствия родителям и жене. Мы договорились, что он и его брат придут ко мне.
домой на следующий день, для встречи по итогам встречи.
Я двинулся дальше, добрался до южного конца Большого цирка, где свернул налево. Поскольку у меня был мул, который должен был выполнять тяжёлую работу, я погнал его наверх. Он безропотно повёз меня на вершину Авентина, к его надменным древним храмам на высоких скалах, вокруг которых толпился оживлённый плебс этого места, где я родился.
После жизни на побережье меня одолевала суматоха. На этом холме из семи теснилось больше магазинов и мастерских, чем торговало во всем Антиуме. Толпы шумели – пели, кричали, свистели и улюлюкали. Темп был быстрым. Тон был грубым. Я глубоко вздохнул, радостно улыбаясь, что снова дома. В этом вздохе я ощутил странный вкус чеснока, опилок, свежей рыбы, сырого мяса, мраморной пыли, новой веревки, старых банок и, из темных подъездов запущенных многоквартирных домов, вонь неубранных сточных вод в ошеломляющих количествах. Моего мула толкали, оскорбляли, лаяли и ругали. Две курицы взмыли нам в лицо, когда мы пробирались сквозь девушек с гирляндами и водоносов, уклонились с дороги, когда грабитель, спрыгнув с пожарного крыльца со своим лязгающим хламом, свернул с узкой дороги на едва проходимую. В конце его находился замаскированный вход в унылый переулок, называемый Фонтанным двором.