Немного зло и горько о любви
Шрифт:
Девочки кривят рты.
Наташина мама потихоньку спекулирует одеждой.
Сама Наташа любит производить впечатление на районных пацанов: «Надеваю я джинсовый костюм, кладу в задние карманы по блоку жвачки, чтобы выглядывало и все видели, обуваю сабо и иду по улице». У Наташи выпученные глаза в коровьих ресницах и тяжелые волосы. Мне с ней не о чем говорить, ей со мной – есть о чем, то есть о ком. О себе.
…Номер семь – Вика – безнадежно некрасива, но потрясающе уверена в себе.
Природа этой уверенности мне не была ясна тогда. Сейчас я понимаю, что дело – скорее всего – было в простом земном богатстве, что стояло стеной родового достоинства за худенькой девочкой.
Однажды она позвала нескольких одноклассников к себе: «Родителей нет, поехали ко мне, музыку послушаем, у меня пластинка „Аббы“ новая».
Как я там оказалась – ума не приложу…
…Вика намазала куски батона маслом и черной икрой, сделала на всех растворимый кофе, насыпала в вазу шоколадных конфет…
Поставила пластинку.
Ребята задвигались, изображая танцы… и тут в гостиную вошел Викин папа – высокий, усатый, носатый добряк-здоровяк.
Все смотрели на папу, которого не должно было быть дома, а я смотрела в открывшуюся дверь – там Викина мама натягивала колготки… Похоже, мы помешали…
А однажды Вика предложила:
– А давайте соберемся по два рубля и купим джинсы Лешке? А потом еще соберемся по два рубля и купим Мишке? И так постепенно всем пацанам в классе купим по клевым штанам, а?
Я впала в мечтательный транс, мне запахло коммунизмом в одном отдельно взятом классе… но тут раздался писк директорской дочки:
– С какой стати?! Почему я должна на свои деньги кому-то покупать штаны? Можно подумать…
– Заткнись! – не глядя бросила Вика. – Сиди и не воняй. Но идея завяла на корню. Это был 1977 год.
…И вот я пишу приглашения на мой праздник – как видела в каком-то кино…
И мне хочется чего-то изысканного, утонченного… чтобы Карина играла на пианино, кто-то – Ира лучше – читал стихи, чтобы пили кофе из немецких крохотных чашек и ели торт мельхиоровыми ложечками, чтобы свечи…
«…Пойдем все вместе в рощу, будем жечь костер, печь картошку, – говорит мама, – возьмем мяч, устроим игры! Потом вернемся домой пить чай, я пирожков напеку, проголодаетесь – в самый раз будет».
Уныло киваю.
«…Возьмем фотоаппарат, наделаем снимков, – продолжает с воодушевлением мама, – а еще с собой семечек нажарим – я их вымою, просушу и нажарю – ребятам понравится».
Я понимаю, что возражать бесполезно, и просто смотрю, как тает моя высокая прекрасная мечта о празднике со свечами… глупая, но мечта…
…В воскресенье приходят все, кроме номера первого и главного – Саши. Он уехал на спортивные сборы на неделю. Все остальное уже не имеет значения.
Идем в рощу, мои одноклассники как-то неожиданно кучкуются возле мамы, слушают ее и слушаются, собирая ветки, разводя костер, – мама ловко раздает поручения мальчикам, легко занимает девочек какими-то приготовлениями, а я – как всегда не у дел – смотрю на куст с красными листьями и пытаюсь себе представить, что он чувствует среди «правильных» зеленых деревьев…
Да, пекли картошку, ели, пачкая щеки золой, смеялись, запивали компотом из баклажек.
Да, все с удовольствием щелкали семечки, удивляясь, какие они вкусные и лаковые.
Дома налетели на мамины пирожки с капустой, с повидлом, с картошкой…
…Утром в понедельник в школе мои вчерашние гости рассказывают одноклассникам, как было здорово, как собираются пойти в поход с моей мамой через месяц, в мае, когда в плодово-ягодном совхозе поспеет первая черешня…
«Не думала же ты, что это будет кино с тобой в главной роли… – говорю себе, – все прошло замечательно, чего еще желать? Хотелось свечей и белых цветов, нежной музыки и грустных стихов? Ну что ж… костер, картошка, беготня и смех – куда веселее…»
– Это тебе, – Ира протягивает мне тоненькую лиловую книжку, – вчера не в тон было дарить ее. Воспоминания Анн Филипп о ее муже Жераре. Знаешь такого актера?
– Да.
– Он умирал от рака. Она знала это и держала лицо до самого конца, чтобы он ничего не знал и не боялся смерти. Это редкая книжка. Отцу кто-то привез из Таллина. Вчера было здорово, тебе повезло с мамой. Она, конечно, словно бы и не твоя мама, но все равно клевая.
– Да. Ее любят все.
– Пошли ко мне после уроков, отцу из Таллина привезли пепси-колу в бутылках и конфеты «Ассорти» в коробках. Будем стенгазету делать, пепси пить, болтать…
«Как хорошо она угадала мою вчерашнюю ноту, – думаю я, – как хорошо, что угадала…»
А другие дни рождения из детства я не помню почему-то…
Возможно, их просто не было.
И я живу так, словно в прошлом году мне исполнилось двенадцать.
В тот день было тепло, и солнце высвечивало на красных листьях куста бордовые жилки, полные обычной зеленой крови.
Теплообмен
Ты худой, тонкокостный и сильно мерзнешь зимой.
Кажется, никогда не согреваешься до конца, даже в жару, словно внутри у тебя маленький ледяной мальчик, и когда он жадно вбирает чуточку тепла и подтаивает, то талость выливается твоими слезами.
Хочется растопить мерзлого малыша до конца – пусть ты выплачешь его навсегда, чтобы не холодил болюче ребра.
А мне почти всегда жарко. Тянешься ко мне – к теплу.
…Остужаюсь о тебя – желанная прохлада впитывается кожей, нервами – успокаиваюсь – примиряюсь – мне хорошо…
…Согреваешься о меня – последние содрогания – затихаешь, оставив прохладные меты поцелуев на лбу и щеках – тебе тепло…
Наверное, не существует пространства ссоры.
Ссорящиеся потому и страдают, что оказываются в разных пространствах – каждый в своем.
Когда мы прощаемся – исчезаем из виду – начинаем терять: ты – тепло, я – прохладу – зачем мы расстаемся?
«Помни меня, – заклинает тебя жгущая моя стихия, – помни же! Каждый миг, каждый шаг».
«Помню, милая, – успокаиваешь, – помню».