Чтение онлайн

Прозвенел звонок.

Мих-Макс зашел в класс, ни на кого не глядя, дирижерски махнул рукой: «Садитесь!» – сел за стол, уткнулся в журнал. Похмыкал, поднял голову, глянул прямо на меня:

– Как ваша фамилия?

– Мексаль.

– Урок знаете?

– Да.

– Идите к доске.

Я заговорила.

Не совсем по теме. Рассказывала хорошим книжным языком о прочитанных подробностях жизни Наполеона. На фразе: «…при венчании в соборе Нотр-Дам ее шлейф несли пять королев…» – он остановил меня, пробормотал: «Твердая пятерка», – взял указку и пошел к карте.

Я села за парту. Сердце шало билось в ребра, пальцы, уши, виски.

Мих-Макс говорил, говорил, но мне ничего не было слышно. Он говорил, не сводя с меня глаз.

А потом – о, боги! – уселся боком на столешницу пустой парты в третьем ряду и стал рассказывать дальше, глядя просто мне в лицо, сквозь таинственные свои очки…

Я уже потихоньку обретала слух и полностью в этот слух перетекала.

И еще я слушала Мих-Макса глазами.

Глаза стали моим центром тяжести, заставляли лицо мерцать мимикой, чуть наклонять голову, снова поднимать ее…

Мы играли спектакль, драму взаимодействия говорящего и слушающего.

Он рождал слова, а я принимала роды.

Он высвобождал из себя сокровища, добытые годами поиска, размышлений, анализа, творчества.

И мое вспоможение радовало и веселило его, как веселит парад триумфатора…

Он царил. И подданные его сейчас веселили сердце царя…

Лика задумалась. Помолчала.

– Знаешь, это был мой первый триумф в классе за все годы негласного изгойства.

Он меня словно выкупил из рабынь прямо в римские гражданки.

Мне даже завидовать не стали, просто зауважали сразу на полную.

Словно всем передалось его отношение ко мне.

Такое инфекционное уважение, ага. – Лика улыбнулась: – А шоколадку мне так и не отдали.

На Галку он с тех пор смотрел мельком. На остальных – сквозь. А со мной всегда вливался в игру взаимодействия.

– Ты – питающая, – говорю я Лике.

– Млекопитающая, – отвечает она, отрывая уголок у пакетика с молоком.

Ну да…

Шутки она ткет из ничего. Это я уже говорила.

Это рассказ всего лишь о том, как я после школы работала лифтером.

Но вначале о том, как впервые подстриглась.

«А при чем тут стрижка?» – спросит читатель и будет прав в своем недоумении. Недоумение вызвано тем, что я не-до-умею складно начинать рассказы, но сейчас, сейчас исправлюсь.

Стрижка моя первая – очень даже при чем. Потому что. Мама. В ответ на двухгодичное мое нытье «ну пожааалуста, ну можно, я сделаю стриииижку», сказала: «Хорошо, постригайся. Но только после того, как поступишь в институт!»

Вот как – стрижка равно институт. А до этого – ходи с косичками. Ибо «ты – школьница».

Ну да, ну да. С моей казачьей статью, когда с тринадцати лет фигура – гитарой и бюст типоразмера «Деметра-Фрейя-Вечная Мать», две косички у ушей – самое то.

Касаемо груди, то есть не самой холмистости, а только темы, можно предположить, что стыдливое слово «лифчик» однокоренное слову «лифтер». Но начинать рассказ с этой связки – зачем? Рассказ уже как-то начался сам…

Стрижка так и маячила мечтой, но челку я себе все же отрезала – тупыми ножницами перед зеркалом, холодея желудком от собственной дерзости.

Мамин гнев грянул страшен, но тщетен, челку уже было не отменить!

И заставлять меня отращивать ее для последующего вплетения в косички было бесполезно – я подрезала ее понемногу каждую неделю, все «совершенствуя» навык.

Ножницы наточить надоумил папа – удивительным способом, кстати. «Возьми иголку и попытайся „порезать“ ее ножницами. Лезвия будут скользить по игле и затачиваться», – посоветовал папа и снова впал в пьяное забытье, уронив нечесаную голову на сгиб локтя.

С челкой можно было уже как-то жить-выживать в мире продвинутых в половозрелость ровесниц.

А косички я поднимала над ушами – lift up! – укладывала по спирали в два кружка, закалывая каждый шпильками. «Ты похожа на Наташу Ростову на первом балу», – всякий раз замечала мама, подразумевая Одри Хепберн в этой роли.

Lift… О, поверьте, я стараюсь начать наконец – ой! Как странно видеть слова «начать» и «наконец», напечатанными подряд – наверное, они обречены на соседство самой жизнью, свернутой спиралью, как «улитки» моих косичек над ушами.

Да, так вот, я стараюсь начать рассказывать о том, как работала лифтером, но открывшийся туннель воспоминаний причудливо извилист. А вот лифт – он всегда движется по прямой. И что бы вы в него ни положили, он все поднимет/опустит по прямой…

Вертикаль – красивое слово, да?

Мне рисуется такой блестящий, сверхпрочного сплава монорельс в небо. И с неба на землю. Рейсы регулярны и воображаемы.

Но щекотная тугая невесомость в средостении неподдельна, такую ощущаешь, когда в кабине скоростного лифта едешь вниз.

В первом классе я съехала по этой вертикали вниз, а в выпускном…

Впрочем, вначале маленькая история про «вниз», а потом про – lift up – «вверх».

…Ощущение Бога было у меня всегда. То есть, сколько себя помню, столько помню ощущение рядом кого-то присматривающегоза мной, но не так, как присматривает взрослый за ребенком – чтобы с ним ничего не случилось. А иначе, иначе… так, чтобы кусочек мозаики – «я» – не выпадал из общей картинки жизни, чтобы был красиво встроен туда и менялся сообразно с этой картиной, висящей огромным «живым» полотном перед лицом Присматривающего.

Но как-то в первом классе учительница показывала нам, притихшим в темноте, атеистический диафильм.

Потом включила хирургический белый свет и сказала, что, мол, если у вас в семье есть старенькие бабушки, то они, наверное, крестятся и что-то бормочут – молятся, но все это просто смешно, и Бога никакого нет, про что и диафильм.

«У кого в семье есть бабушки?» – вкрадчиво спросила учительница.

Поспешно, слишком поспешно я крикнула: «У нас все молодые в семье», – и делано засмеялась.

…Моментально чувство вины разлилось под ребрами от вертикали длинной холодной иглы, вошедшей в позвоночник. Душа моя съехала вниз по этой игле, как наколотый на штырек магазинный чек.

Знала ведь, знала, что учительница лжет, говорит чужие скользкие слова.

Мертвые слова, вызванные из небытия чьей-то злой волей и размноженные до предела, до беспредела, но все равно, обреченно-мертвые слова…

Мое первое предательство.

Никто не пострадал.

Просто в мире, наверное, на миг стало одной черной тенью больше. Тень легонько порхнулась и поглотилась светом.