Чтение онлайн

Сын так и не признает свое «авторство», но Рина не затрагивает эту тему. «Есть внучка. Моя внучка. Откуда взялась? Ты – большой мальчик, реши сам», – такой примерно посыл идет просто так, в никуда. И эта ненатужная терпимость и широта так пленяют…

Я прожила рядом с ней пятнадцать лет. Это роскошь, за которую хочется расцеловать Небеса. Потому что самые лучшие люди – те, что помогают нам стать свободнее и чище.

Рина – моя женщина-модель, от которой, кстати, я – правильная церковная девочка – усвоила бесценное: быть гуманистом – важнее, чем быть христианином. И еще многое, многое другое, неназываемое, настоящее. «Меня не минула благодать», – думаю я об этой дружбе.

Две очень разные женщины помогли мне стать собой. Как жаль, что с обеими не сохранилась связь.

Впрочем, не сохранилась ли…

Для меня все маленькие щенки похожи друг на друга.

Похожи именно щенячеством. Как младенцы в роддоме похожи именно младенчеством.

…Друг привез этот персиковый комочек из далекого далека своей дочке.

Дочь его – тоже щенячьего возраста – совала мне в руки это нечто пушистое с глазами. Захлебывалась словами, сияла нежностью, бенгальские искры восторга метались, взлетая к высокому потолку только отстроенного дома.

– Ее зовут Лэм, так написано в паспорте! Лэм! Значит – «ягненочек»!

Я держала щенка в ладошках – невесомое пульсирующее сердце, зарытое в умилительный пух, – и думала отрешенно-завистливую мысль, что мне никто никогда… ну, вы понимаете. Дура. Сказано же таким, как я: «Не возжелай…»

Просто мне тогда было… плохо, в общем, было мне.

Щенок ел, пил, подрастал. Был игрив, нежен, смышлен.

Мы не виделись какое-то время. То есть виделись, конечно, почти каждый день по работе с другом, но не там, где обитал щенок.

А щенок обитал. И метил ареал обитания, чем мог. Отчего-то в большой семье не нашлось желающих выгуливать его и приучать делать свои делишки на улице. Впрочем, это понятно – у семи нянек…

Ковровое покрытие того благородного глубокого синего тона, на котором так гордо смотрятся бурбонские лилии, было помечено щенком многократно и безвозвратно – никакие «Vanish» и «Cilit» уже не спасали.

Мужчина, выстроивший дом своей мечты, не мог сдать его без боя какому-то щенку, пусть даже самому очаровательному в мире. Из всех способов избавления от напасти он выбрал один: отвезти пятимесячную к тому времени псину за город и выпустить – как в сказке: в бочку засмолить и по морю-окияну пустить на волю волн.

Мои дети взвыли сиреной, едва узнав о намерении. Тут что надо заметить: я не люблю животных в доме.

То есть я так думала.

То есть такое соседство казалось неподходящим для меня лично.

Ну да меня любое соседство тяготит. Мне одной вот – хорошо.

Речи не было о том, чтобы взять Лэм к себе. Я решила найти ей новую семью, а пока подержать у себя.

Ах, ну это вы – умные – понимаете сразу, чем все закончилось, но мне-то откуда было знать?! Друг был мужчина решительный, пребывал в большом неистовстве, угрозу бы исполнил в точности. Потом бы жалел, но…

Собачку привезли нам через полчаса со всем приданым: паспортом, миской и витаминами.

Я улыбалась изо всех сил, выслушивая слезные благодарности, наблюдая нежные прощания и скрывая шок от вида Лэм. Как бы вам сказать… Это был совсем не тот персиковый комок, торкнувшийся мне в сердце. «Однако, за время пути, собачка могла подрасти», угу.

Лэм была бородата, нечесана, длинна ушами, глаз почти не видно за космами на морде. Она не пахла, хоть это хорошо.

Прежде чем знакомить ее с предполагаемой семьей, надо было привести ее в порядок.

Тут мне повезло: первый же собачий куафер записал ее на стрижку на следующий день, и я отправилась покупать ей ошейник и поводок, чтобы выгуливать.

Честно? Мне было страшно.

Иное существо, НЕ говорящее, попало ко мне в дом. Как мне ее понимать? Как с ней говорить? Она будет везде лезть. Будет грызть мои вещи. Гадить в туфли. Портить книги, которые я бросаю везде. Книги?! О, ужас… А вдруг не удастся найти ей семью? О Боже…

Вы будете смеяться, но только пафосные, давно читанные строчки из Библии подкрепляли меня в этом сумбуре:

«Спасай взятых на смерть… неужели откажешься от обреченных на убиение».

Мои грядущие тяготы в сравнении с возможными ужасами ее собачьего изгнания казались пустяком. Какое-то время. А потом опять ужас вторжения иного,инородного холодил мне виски, и растерянность поселялась в сердце.

…Обретя ошейник и поводок, Лэм унеслась гулять на берег речки с моими детьми. А я уселась читать купленную книжку о пуделях.

Я вам не сказала, что это был пудель? Так это оттого, что Лэм еще не была пуделем.

Пока.

…Справившуюся с делами собачку привели домой. Вымыли своим шампунем. Нанесли кондиционер. Высушили. Расчесали. Она не стала краше. Просто стала чуточку менее инородной.

Ночь я спала плохо. Все чудилось, что собачка зайдет, вспрыгнет на кровать и начнет грызть книжку.

Наутро маленькая экспедиция из дочки с собачкой отбыла к парикмахеру.

Их не было часа три. Я замирала от смутных волнений. Мнилось, что парикмахер нечаянно электроножницами запутался в космах, и собаку поразило током. Или она вырвалась, и дурную зверюшку сбила машина…

Видимо, мое сознание металось в поисках легких путей. А самое легкое – когда объект трудностей просто исчезает. Нет объекта – нет проблемы.

«Ужас, какая я сволочь, оказывается… Ненавидящий брата своего есть человеко-убийца – так, кажется? Животные – „братья наши меньшие“».

Маятник моего смятения метался от юннатских расхожих истин до грозных слов из Торы, и тут в дверях заворочались ключи.

Я притихла в спальне, вцепившись в книжку о пуделях. Женственно цокая коготками по паркету, в комнату вошла Она.

Глаза огромны и темны. Узкая элегантная морда. Уши покойно ниспадали, как волосы Джоконды. Розовое тельце мерцало сквозь короткий кремовый перламутр шерстки.

Мастер не постриг ее на обычный пуделиный манер, со всякими там бомбошками. Он просто снял равномерно всю мохнатость, обнажив красивейшую природную анатомическую конструкцию. Красота измеряется в соотношениях. В пропорциях. Некоторые голые – гораздо красивее, чем в самых изысканных нарядах. Лэм была красива от природы.

Это была первая стрижка в ее жизни, и она жутко стеснялась. В ней не осталось ничего от былого щенячества. Никакого бородатого уродства не было и в помине. Она трогательно поджимала к груди переднюю левую лапку, раня беззащитной грациозностью насквозь.