Чтение онлайн

Я поняла, что пропала. Любовь одним взглядом остановила разбушевавшийся маятник сомнений.

Вялые попытки заинтересовать кого-то собакой, конечно, имели место, но так, по инерции.

Друг мой, сияя наглой радостью, заявил, что теперь у меня навсегда останется на память о нем хоть что-то. Ага, можно подумать, к этому сводилась суть интриги, как же…

Хотя что-то в этой мысли есть, если отсечь все личное: то что досаждает тебе больше всего на свете, вполне может составить радость кому-то другому.

Обуявшая всю мою семью любовь к этому пуделю никак не вмещалась в короткое имя «Лэм», и мы, смакуя фонетико-семантические изыски, плавились в нежном поиске, пока не остановились наконец на «Лампуше».

Лампуша… тут сохранилось главное от Лэм и прибавилась вся эта трогательная чепухня нашей нежности.

Лампуша приняла в свою переливчатую шерстку первые слезы дочкиной несчастной любви. Лампушины уши столько раз слышали это горестное «Митя – то, Митя – это», ее розовый длинный язычок столько слизал нежных слез с припухших глаз, что она может стать собачьим ангелом-утешителем в раю. Если такие там нужны. Здесь нужны точно.

Она безошибочно чует, когда я плачу. Обычно я делаю это тихо и незаметно. Но она видит это по-другому. Я уворачиваюсь от стремительного язычка, порхающего по щеке, стараюсь унять собаку. Она мелькает лапами, вертит хвостом, моя скорая нежная помощь – я смеюсь сквозь слезы – и вот уже непоправимо легче – уже томительное кольцо горя не властвует вполне – я могу прорваться – и прорываюсь – ура.

Лампуша обласкивает каждого гостя. Патологически дружелюбная. Если гостей несколько, каждомудаст понять, что тот любим ею.

И она так хороша, что с ней на улице заговаривают незнакомые люди.

Дочка, что вмещала в ее шелковые уши все горести первой любви, теперь изощряется в эпитетах: «Моя шерстяная сестра», «мой любовный монстр», «мое чудовище».

Укладывает Лампушу на спинку, трогает нежные смыкания передних лап и тельца и спрашивает: «Дорогая, у тебя не запотели подмышки?»

Лампуша всем видом провоцирует на любовь к себе.

И друг к другу.

Дойдя до предела нежности к ней, мы обращаем взоры внутрь себя. Там внутри хорошо и уютно, и мы впускаем в себя гостей.

И друг друга.

«Спасай взятых на смерть» – порой вспоминаю строчки, подпитавшие мое решение.

Не обо мне ли шла речь?

Не себя ли я тогда спасла (тут тоже вопросительный знак не комфортен как-то мне, нельзя ли просто точку или троеточие?).

«Еда» – так назывался один ресторанчик. Простецкий, маленький и нежно любимый. Во дворике жарил шашлыки некто Степан – армянин, похожий на Шарля Азнавура. На нем всегда были бальные черные туфли, черные брюки (стрелка – лезвие), белейшая рубашка (рукава закатаны, но казалось, что агатовые запонки – в кармане), короткий черный фартук – все.

Он курил, не переставая, и успевал при этом играть на шампурах ему одному известную партию.

Эти шашлыки были неземными.

Один раз я спросила его, отчего так вкусно. «Это просто свежее мясо, девочка», – ответил он, прикусывая вечную сигарету и щурясь от дыма.

Я скорчила умильную морду, и он хрипло хохотнул.

«Мелю немного мускатного ореха. И делаюшашлык, девочка». Он был из тех мужчин, кому все женщины – девочки.

Потом он умер. Скоропостижно. В сорок два года. Ресторан закрылся.

…«ЕДЫ» – так величает мой муж то, что я готовлю.

«Обожаю твои еды», – томно тянет после очередного разнузданного обеда из пяти блюд. А я каждый раз вспоминаю свой приступ спазмического хохота.

Это случилось однажды в ресторане морского пансионата, где одна мамашка фальцетом командовала своим двум вялым деткам: «Доёдывайтевсё до конца! Доёдывайте-доёдывайте!!!»

ЕДА – для меня вещь загадочная.

Тайна усвоения человеком иной материи велика есть.

Взаимопроникновение человека и… не-человека.

Чудо пресуществления, выраженное в ферментации, в разложении на мельчайшие подробности бытийной структуры и пропитывания себя этими частичками мира.

О, тайна! Древние философы одной античной школы так и полагали, что в человеке живут частички всего, что он потреблял. (Ну и кто может это опровергнуть?)

Подумайте, Генри Миллер причащалсямиру человеков простым соитием с любым гендерным коррелятом.

Подобным образом причаститься общности мира не-человеков можно с помощью ЕДЫ.

Важно обставить все ритуально, раз речь о причастии – пусть не религиозном, но все же медитативном.

Например, у меня – депрессия. А в морозилке у меня – утка. Ничего, что это разный семантический лад. Мы сейчас все соединим!

Утица, вскормленная моей кроткой свекровью чистой пшеницей и кукурузой на зеленой кубанской травке, прилетела в Питер на самолетике. Сама бы ни за что не долетела.

…Достаю из морозилки вакуумный пакет. Затуманилась моя птичка. Ничего. Сейчас оттаешь. Каких-то двадцать минут в микроволновке – а надо переворачивать тушку время от времени, так что депрессовать некогда, – и птичка разнежилась.

Желто-сливочная шкурка, щедро подбитая молодым жирком. Бордовая атласистость внутри. Хороша! С чем же тебя повенчать, голубка моя? А вот хотя бы и апельсин. У него тоже целлюлит, угу. Апельсиновая корка, так сказать… Утка с апельсинами – классика кулинарии.

Но мы не ищем легких путей, да, дорогая? Мы себе создаем трудности сами, нам без них – никак, да…

Для начала натру-ка я тебя смесью соли и молотого кофе. Так вот мне заблажилось.

От кофе птичка коричневеет слегка. Корица! Точно! Я припудриваю тушку корицей тонкого помола.

Мускатный орех. Да. Спасибо, Степан! Мне уже скоро будет столько лет, сколько тебе. И хотя я не готовлю в бальных туфлях, потому что у меня их нет, я тоже называю мужчин «мальчиками», и в этом мы похожи, нет?

Моя бедная домашняя птичка, запорошенная сумбуром моих ассоциаций и специй, я втираю в тебя свои печали, как горькие травы в пасхального агнца, которого надо было есть торопливо, стоя, и мазать его кровью косяки дверей…

Но мазать я ничего не стану, и торопиться мне некуда.