Немой. Фотограф Турель
Шрифт:
Вернувшись на кухню, я поблагодарил за гостеприимство и попросил разрешения удалиться на покой. Марти взял мои вещи и повел меня на второй этаж, в комнатушку под скатом крыши. Погрузившись в аромат сушеных груш и чистого белья, я быстро заснул. Разбудили меня рано. Дети с грохотом бегали по лестнице. Вокруг дома ездил трактор. Совсем близко кто-то, по-видимому, мучил быка. Собака не иначе как взбесилась. Когда я вышел в кухню, там никого не было. Стол был накрыт на одного человека, явно для меня — сало, сыр, масло, хлеб, — хватило бы на четверых, кофе был прикрыт, чтоб не остыл. Я вспомнил про аруний. Без сомнения, мой вчерашний намек возымел действие. Я ел медленно, налил себе вторую чашку кофе, закурил и вскоре так глубоко погрузился в свои мысли, что испугался, когда за моей спиной скрипнула дверь. Но вошел не батрак Каспар, а фрау Марти с двумя своими толстощекими отпрысками — они ходили в деревню за покупками, — и с этой минуты меня уже не оставляли в покое. Сперва фрау Марти хотела во что бы то ни стало заставить меня позавтракать во второй раз, и мне стоило невероятных усилий отвертеться, потом мне пришлось осматривать игрушечные автомобили, коров, трактор, собаку Дагобера, свинарник, дровяной склад с шалашом из веток на чердаке — один из младших детей сказал мне, что это его корабль, а когда мы вернулись к дому, господин Марти предложил мне обойти его поля и фруктовый сад. Однако же лишь после обеда, за кофе, который на этот раз был подан в комнате, господин Марти снова завел разговор о моей работе, внезапно спросив:
— Аруний — это металл такой, насколько я понимаю?
Я откинулся на спинку стула. Кивнул.
— До некоторой степени, — сказал я. — Благодаря некоторым своим свойствам он очень важен, можно сказать, необходим для военной промышленности. Практическая трудность его добычи обусловлена прежде всего тем, что, хотя в Китае, в Индии, а также и в Польше имеются богатые месторождения аруния, в нашей стране, и вообще в западном мире, он встречается лишь в крайне незначительных количествах. К счастью, с недавних пор стало возможно быстро локализовать даже небольшое месторождение при помощи так называемых инфрачувствительных устройств — небольших приспособлений, которые по внешнему виду почти не отличаются от обыкновенного фотоаппарата. Они очень точно регистрируют излучение аруния… — Я улыбнулся. — Но самое главное для нашего управления — это организация разработки месторождений. Чтобы получить, к примеру, двадцать четыре миллиграмма — а это уже считается довольно много, — должны быть произведены раскопки на площади в квадратный километр и глубиной в тридцать метров. А ну-ка, представьте себе: что, если такое опустошение произведут на вашей земле? Никаких денег не хватит его компенсировать! Так что государству ничего не остается — впрочем, сейчас я выражаю только свое личное мнение, — ничего не остается, кроме как экспроприировать, то есть принудительно изъять, у владельцев те участки, в недрах которых обнаружен аруний. Вот как обстоит дело, — закончил я.
Господин Марти, я сказал бы, немного поспешно, во второй раз поднес огонь к уже зажженной сигаре.
— Вон оно как, — проговорил он. Его жена встала и вышла из комнаты.
— Ну, — продолжал я, — все это пока еще находится в стадии планирования. Мой шеф и я, мы оба отдаем себе отчет в том, какой ломкой чреват этот путь. Мы убеждены, что надо сделать все возможное, чтобы свести ее к минимуму. В тех случаях, когда придется разрушать процветающие хозяйства, как, возможно, и здесь, очевидно, надо будет что-то предложить взамен; найти для бывшего владельца равноценный участок выше, в Бернской Юре. Разумеется, с переселением — а это, по-видимому, единственный выход — будет связана и коренная перестройка вашего, так сказать, производства, не правда ли, например, переход от молочного хозяйства, ну, скажем, к коневодству — что вы на это скажете, впрочем, лично вас я беру только к примеру. А может быть, у вас возникнут свои соображения, и вы в свое время обратитесь к нам со встречными предложениями. Во всяком случае, пока, то есть до рассмотрения результатов моих исследований, не будем ломать над этим голову. Все в свой срок: придет времечко, вырастет и семечко, как говорит в таких случаях один мой приятель, и я часто на опыте убеждался, что он совершенно прав!
А теперь, — продолжал я, — я примусь за работу. Сначала пойду к каналу, потом вернусь сюда.
Я попросил его не обращать внимания на мое присутствие в усадьбе; да я и закончу самое позднее через четыре часа.
В куртке и шляпе, с фотоаппаратом через плечо я направился к каналу, вытащил «инфрачувствительное устройство» — мой старый аппарат с выдвижной камерой, — ввинтил осветитель с лампой-вспышкой и, встав на колени, заснял, так сказать, излучение аруния. Я всякий раз делал два-три снимка, потом отсчитывал сотню шагов, останавливался, делал вид, что тщательно записываю местоположение и результаты, снова устанавливал «инфрачувствительное устройство», и все повторялось сначала. Я рисовал себе картину всеобщего веселья вечером после того, как я объявлю, что все это не более чем забавная шутка. Но люди в этих местах совершенно лишены чувства юмора. Было около половины пятого, когда я снова подошел к дому. Лощины уже заполнились мраком, а из-за крыш надворных построек замигали первые огоньки. Там была деревня. Мороз пощипывал мне пятки сквозь подошвы. Из сарая доносились голоса детей. Я радостно предвкушал этот вечер в кругу вновь обретенных друзей — тепло очага, рассказы о необъезженных лошадях, о служанках с дурным глазом, о батраках-пироманах и об охоте на уток в прибрежных камышах, во время которой погиб человек. До дома оставалось метров тридцать, и тут я увидел, как трое младших детей, ни слова не говоря, опрометью бросились в дом. В прихожей горел свет, в комнате и в кухне тоже. Я отметил, что собака не залаяла. Я пересек площадку перед домом, подошел к крыльцу и лишь тут заметил фрау Марти. Ее силуэт чернел на фоне освещенного дверного проема.
Не успел я и рта раскрыть, чтобы произнести «Добрый вечер», как она сказала: «Уходите». Я остановился и смотрел на нее снизу вверх. «Мы дозвонились в ваше управление в Берне, — сказала она. Она говорила очень тихо. — Нам заявили, что это недоразумение. Вы мошенник. Уходите, уходите немедленно, мой муж…»
Она не дала мне и слова вымолвить. «Вы хотели получить взятку, — сказала она устало, — хотели, чтоб мой муж предложил вам взятку, вы мошенник». — Она как будто затвердила все это наизусть и невыразительным голосом, в котором не было ни тени сомнения, не говоря уже о юморе, бросала мне в лицо ужаснейшие оскорбления; и я, разумеется, не собирался их сносить молча. Но только я пытался что-то сказать, как она — невежа, как все крестьяне, или даже не невежа, а просто хамка — жестом приказывала мне молчать, и я, конечно, молчал из уважения к женщине, и она все твердила: «Уходите, уходите сейчас же, мой муж сказал: я даю ему пять минут с того момента, как захлопнется эта дверь. И если вы за это время… поверьте, он вполне способен на такое. Собаку он взял с собой в комнату». Она скрылась в прихожей.
«Вот, забирайте!» — услыхал я ее голос. Она вынесла мой чемодан. Поставила его передо мной на ступеньку, потом вернулась в прихожую. И медленно захлопнула дверь.
Не буду скрывать, меня охватила ярость. Но мне удалось быстро взять себя в руки. Я внял голосу разума, утверждавшему, что нет никакого смысла оспаривать эти ни на чем не основанные обвинения. Я взял свои пожитки и зашагал в морозный сумрак. Лишь один раз я оглянулся. Последнее, что я увидел, были детские лица в окне кухни. Через двадцать минут я уже стоял на дороге примерно в полукилометре к западу от Ле-Ландерона. Страховой агент из Невшателя посадил меня к себе в машину. В Невшателе я в тот же вечер продал мой фотоаппарат владельцу маленькой фотографии за тысячу сто семьдесят франков наличными — по-моему, это было в тот же вечер или, в крайнем случае, на следующее утро. Так или иначе, я точно помню, в обед я купил «Курье Юрасьен», чтобы узнать, что делается в мире. Я спустился к озеру и сел на скамейку погреться в лучах белесого январского солнышка, и тут мой взгляд случайно упал на сообщение о пожаре в крестьянской усадьбе неподалеку от Ле-Ландерона. И там говорилось, что полиция разыскивает батрака Каспара X.
ПОЛДЕНЬ
— Допустим, ты приезжаешь в город и тебе у нас дают семьсот пятьдесят в месяц, а цемент теперь на четырнадцать процентов дороже, и, допустим, ты хочешь построить дом. Ну и как? Хватит тебе или нет?
— Вот видишь. Значит, нужно больше получать, верно? А раз все они хотят строить себе дома, и всем им не хватает, и каждому нужно получать больше, то производство удорожается, и мешок цемента становится еще дороже, и опять же им всем еще больше не хватает…
— Чарли, предложи комитету новый лозунг: половинная продукция при том же жалованье… или, еще лучше, наполовину…
— Ты все смеешься, а ведь у нас теперь новые правила — пятьдесят пунктов. Ну, а каково дышится? Воздух-то все тот же, так его и не…
— Ладно, оставь, и без тебя все знаем.
— Оставь, оставь! Вы что же, хотите вечно…
— Побеседуй как-нибудь с Таммом, он точь-в-точь так же говорил, а в чернорабочих на каменоломне у них наверняка нехватка.
— Тамм был прав! Ему не повезло — если бы не эта история с Юли, у нас была бы еще возможность…
— Да хватит про это, дело прошлое! И к тому же во вчерашнем «Мизерском курьере» написано, что расследование прекращено, говорю тебе, хватит, а то…
— А вдобавок никто же не знал, как обстоит дело. Откуда нам было знать, правда, Чарли? А вы разве знали? Мы только увидели, когда она появилась на улице уже вот с таким животом, а откуда нам было знать, тем более что ее распрекрасный жених…
— Я только хотел сказать, что из-за этой истории с Юли все как раз и сорвалось. Если бы не она…
— Да хватит про это, раз уж теперь и расследование….
— Я говорю им: сколько бы вы тут ни вынюхивали и ни выспрашивали, виновного вы не найдете. И знаете, почему? Потому что нет тут виновного, так я им и сказал. Они хотели знать, с чего это началось, а что началось-то? Ничего ведь и не было. В четверг она тут расхаживала, в ночь на пятницу она была у Мака в его халупе, и когда мы в пятницу вернулись домой, тогда-то мы и услышали, что произошло. Это было в шесть часов вечера, мы увидели женщин возле дома Иммануэля Купера и еще издали услышали пискливый голос Мака. Так я им все точно и рассказал. Мы подошли посмотреть, почему это Мак там стоит с Кати и фрау Вандер и еще с целой толпой женщин. Стоит и говорит, говорит и ревет, ни слова не разобрать. «Что это тут у вас?» — говорит Матис, ну и выясняется, что Юли держал ее взаперти семь месяцев. «Стыд-то какой, — говорит фрау Шауфельбергер, — кровосмеситель». А я говорю: «Разве возможно такое, как старик может держать взаперти такую молоденькую девчонку? Девушка в таком состоянии, — да это вам Мак все наплел», — а люди все подходят и подходят с Триполисштрассе и с Райской Аллеи, а Матис говорит: «Какая чушь, ее и в городе не было, она была в Прунтруте, у своей тетки». Тут Кати говорит: «Надо сходить к Юли, посмотреть», а фрау Шауфельбергер говорит Матису: «Конечно, это надо все выяснить», — и вот мы не спеша идем вниз по улице. И нас уже человек тридцать, а потом, пока мы шли через мост, к нам присоединились и другие, и когда мы проходили мимо шинного склада, Кати говорит: «Я ведь его видела вчера ночью возле нашего дома». — «Кого?» — спрашивает Люсьен, а Кати: «Юлиана Яхеба. Примерно в половине двенадцатого», а фрау Вандер: «Конечно, он был там, он и к нам звонил и стоял у дверей», а Кати: «Он стоял там, и когда я включила свет, я вижу: стоит какой-то тип, рубашка на нем расстегнута, и я уж хотела пойти разбудить Карла, но тут этот тип поворачивается так, что на него падает свет, и я думаю: „Так это ведь господин Яхеб, в такое-то время, что же могло стрястись?“ А лицо у него красное, потное, и я тут же открыла дверь, но в дом он не вошел, остался стоять у порога и говорит: „Принцессы нет“, — а я ему на это: „Конечно, а я все жду, что она и мне напишет, ведь она все еще у своей тетки, правда ведь? Ну и как она там?“ Но он смотрит на меня, и в глазах у него этак чудно мерцает, и он все толкует свое: „Принцессы нет“. А потом повернулся и стал спускаться по ступенькам, уже молча, и так он прошел через калитку на улицу». — «Фрау Кастель сразу же утром побежала к нему и сообщила, — говорит Борн, — но они хотели выяснить, с чего все началось». С чего такие вещи начинаются? — это я их спрашиваю, — действительно, с чего они начинаются? Мы ведь тоже потом подошли, и Чарли там был, такие вещи вообще никак не начинаются, просто они происходят, и все. Почему все мы пошли? Да от любопытства, и потому что нам хотелось узнать, Маку-то с автомобильного кладбища кто поверит, а еще потому, что — если эта история с Бет не выдумки — должен же быть кто-то в этом виноват, — это я им и высказал прямо в лицо, а тот низкорослый, лысый, все это записал в свой блокнот. Мне нечего было скрывать. Разве мы хотели смерти Юли? И вот уже собралась целая толпа, и прежде чем мы пошли к дому Юли, Матис нам говорит: «Не забудьте, в девять, у Тамма, смотрите все приходите…» Ну да, Чарли, им ведь не терпелось, наконец, принять решение о новой забастовке, я тоже был «за», а как же, но всем потом уж было не до того, чтобы в девять идти к Тамму, после всего этого… А когда эти стали расспрашивать, как все началось, мне нечего было скрывать, и я им прямо сказал, что, когда мы пришли, там уже был Иммануэль Купер. Это вообще никак не начиналось. Мы подходим к веранде. Время уже, наверное, около семи, веранда уже розоватая, и когда мы подошли ближе, я подумал, что Юли во второй раз покрасил железный переплет суриком. Ну, подходим совсем близко и тут увидели Иммануэля, он стоит наверху у входа на веранду. «Ах ты, господи, — говорит фрау Шауфельбергер, она шла рядом, — Иммануэль надел черный пиджак с черным галстуком», а он говорит: «Мир этому дому, — говорит негромко, а на лице у него опять это блаженное выражение: — непорочно она зачала и родила сына», — и когда мы поднялись наверх, Матис говорит: «Ладно, Купер, а теперь немного подвинься», — а Люсьен: «Я предлагаю кандидатуру святого духа пока что не рассматривать». Он подтолкнул Иммануэля к двери в зал, и мы оказались в помещении — наверное, человек так пятнадцать, — а остальные остались стоять на веранде или внизу перед ней. Юли сидел за столиком в самом конце зала, на нем был красный национальный спортивный костюм, и я им так и сказал, без обиняков: не будь у него такое лицо, выложил бы я ему все начистоту, но похоже было, что он не спал ночь, лицо у него было совсем серое, припухшее, глаза покраснели, он посмотрел на нас и говорит, не вставая: «Что им всем тут надо?» Ара под столом несколько раз громко тявкнула. Он притянул ее к себе. На минуту стало тихо, слышно было, как жужжит оса, она ударилась об оконное стекло и упала. «Сидеть!» — сказал Юли, он притянул Ару к себе и вдруг снова подал голос Иммануэль Купер: «Господь крепость моя и слава моя! Он бог мой!» что-то в этом роде, не разобрать, а жарища там была не приведи господи, а Люсьен — он стоял рядом со мной… А Юли говорит: «Принцесса, — тут он запнулся, глаза его забегали по нашим лицам, и он сказал: — Но если вы насчет этого, я ее не трогал, не трогал ее, уж точно, слышишь, Матис, теперь, когда ее нет… — и еще он сказал: — Но если вы насчет ребенка, я ее не трогал, и все же у меня теперь есть сын, да, он теперь мой, Матис, у старого Юли теперь есть сын, понимаешь, он у меня есть, а она непорочная, если вы насчет этого», — он говорил все быстрее и все одно и то же, тогда Матис вышел вперед и зашел за стойку, и, подойдя к двери, сказал Юли: «Но ведь ты ее запер, так, Юли! Нам охота поглядеть», — и он толкнул кухонную дверь, а Люсьен и женщины шли за ним. Ну и я, конечно, за ними пошел! А тем я так сразу и сказал, мол, в конце концов, это каждому интересно, и когда я вошел в кухню, они стояли у двери. Я видел одни затылки да плечи, и только когда прошел немного дальше, мимо стола, и смог заглянуть через их плечи в комнатушку, я увидел окошко, забитое досками, и кровать, а когда Люсьен входил, я увидел пол, но ямы не увидел: половицы были положены на место.
«Настоящая тюрьма», — громко сказала фрау Вандер. Кто-то прошептал: «А еще называл ее Принцессой», а потом опять фрау Вандер: «Чудовище, коммунист, прямо не знаю, как назвать!» — и так они все там ругались, пока впереди не началась заваруха. Юли Яхеб крикнул срывающимся голосом: «Вон отсюда!» — и мы опять прошли мимо стойки и вернулись в зал, а он стоял, прижавшись спиной к стене, и кричал нам, чтобы мы убирались, а мы встали все перед ним, Матис там был, и фрау Вандер, и Кати, и Люсьен сказал тихо: «Юли, нам этого достаточно». Мы снова двинулись вперед, прошли мимо него, и вот мы уже опять за дверями, на веранде, и Люсьен говорит Куперу-Пророку: «А теперь заткнись, я этого не люблю, ясно?» — И так мы стоим на веранде, а перед ней еще человек тридцать, не меньше, а когда Юлиан Яхеб показался в дверях пивного зала, какая-то женщина из этой толпы вдруг крикнула: «Коммунист!» Поднялся ветер, он дул с запада, вялый, теплый, противный ветер, стало вдруг отчетливо слышно, как тарахтит дробилка, и Юли снова говорит Матису: «Нет, я ее не трогал, а теперь у меня есть сын», но Матис посмотрел на него искоса и сказал: «И запирать ты ее не запирал, так, что ли?» — «Да скажи ты ему, кто он такой: „Кровосмеситель! — крикнул кто-то внизу. — Проклятый козел!“» — и начался страшный шум, а Юли подошел уже к столбу на веранде. Его лицо стало еще темнее. Он тяжело оперся о столб. Огляделся, наверное, искал Иммануэля Купера, но его не было видно, его остроносое лицо только на секунду появлялось вдруг над головами стоящих в дверях, он что-то возбужденно говорил Кати и еще каким-то людям. Так вот, его не было, а Юли Яхеб стоял на солнцепеке в своем красном спортивном костюме с белым Швейцарским крестом и сопел, как измочаленный боксер в одиннадцатом раунде, я им так и сказал, и еще говорю, если вы хотите знать точно, можете спрашивать меня, я ведь там был, просто меня немного оттеснили к столу, обитому жестью, но я видел, что никто его не трогал. Из нас никто. А он говорит таким нутряным голосом: «Принцесса, — и при этом сопит и смотрит на нас бегающими глазами, — Принцесса», — но, кроме этого слова, он уже ничего не успел сказать, потому что как раз в это время он сделал шаг вперед, споткнулся и с верхней ступеньки шагнул в пустоту, я им так и сказал, просто споткнулся, потерял равновесие и упал с лестницы, и, падая, повернулся, чтобы ухватиться за столб, но не смог, схватил рукой пустоту и упал с лестницы, упал на бок, и никто его не подхватил, потому что те, кто стоял внизу, ничего не поняли и расступились.
Но они хотели знать, с чего началось, и я сказал им, что это вообще никак не начиналось, просто это произошло, и всё, да мы и сами не сразу поняли, что случилось с Юли. Сколько бы вы ни выспрашивали, я так прямо им и сказал, и как бы вы ни разнюхивали, никто тут не виноват, никто этого не хотел, и никто из нас не думал его толкать. «Беда никогда не приходит одна», — сказала фрау Шауфельбергер, а Юли лежал на земле, он был мертв, и тут уж ничего не изменишь. Чего ж вы хотите — так я им сказал. Ну, они и сами это поняли. Расследование прекратили. И верно, к чему эти вопросы, бесконечные расспросы, толку от них все равно никакого, пора об этом забыть, ну и Люсьена они, наконец, выпустили. Еще не хватало, чтобы…
Один из сидящих в зале оперся локтем о подоконник и выставил голову в сумеречную прохладу веранды. Но я быстро бросил мелочь на стол, встал и, прежде чем он успел со мной заговорить, вышел из павильона Коппы и направился через сад к выходу. А ведь я привык к этому моему месту. Отсюда видно, как итальянцы играют в боччу на освещенной площадке под каштанами, и даже слышен глухой стук шаров. Чтобы заглянуть через открытое окно в зал, достаточно немного наклониться над столом. Облака дыма медленно выплывают из окна в ночную прохладу. Редко бывает, что кто-нибудь садится поблизости от меня, — наверное, для них здесь слишком темно. Право, я привык к этому месту; вот уже шесть вечеров подряд между девятью и двенадцатью я провожу время за этим столом, а когда Коппа закрывает свой павильон, по дороге домой можно еще заглянуть в заводскую столовую. Горячий суп, хлеб, колбаса и кружка пива — при такой жаре больше не осилишь. Вчера, в десять вечера — я слышал, как Коппа это сказал, — было двадцать восемь градусов. В прошлом году по вечерам здесь сидело много народу, и Коппа вывесил фонарики, а итальянцы играли на гитаре и пели. А теперь все, кроме игроков в боччу, толпятся в зале. Слышно, как постукивают шары да вдалеке тарахтит дробилка, а из окна зала доносятся голоса. Мне нравится мое место на веранде у Коппы, но стоит кому-нибудь заговорить со мной, как я ухожу. Я не хочу влипнуть в какую-нибудь историю.
А дети опять распелись:
Эй, отворяйте ворота, Подъехала карета, Сидит в карете человек, Весь в красное одетый, —их целая стайка, человек восемь или десять, и как только я закрываю глаза, мне слышится топот их ног по нагретому солнцем мосту. Приятные голосочки. Интересно, те же ли это дети, что и год назад? Я часто слышал их голоса, даже находясь внизу, в моем ателье, а когда я работал, то иногда они мне ужасно мешали. «Разве ты можешь работать?» — так обычно спрашивал меня Альберт, прищурив глаза, а когда я, не обращая внимания на его задиристый тон, начинал спокойно рассказывать, о моих занятиях фотографией, о том, что я неделями мог как одержимый возиться с одним-единственным снимком, добиваясь четкости и точного сходства с оригиналом, и что я не щадил ни своего времени, ни нервов: то он отмахивался и говорил: «Ты ведь говоришь не о себе. — Он улыбался. — Ты говоришь о человеке, которого ты выдумал, так ведь?»
А я возражал ему: «Я говорю о человеке, который серьезно относился к своей профессии, который начинал с простейших вещей, например, с фотографирования галек, — помнишь? — и только когда овладел гальками, перешел к вещам более серьезным, более сложным, каких в Фарисе даже и не было. И тогда он отыскал их в Мизере, главным его шедевром был тот снимок цементного завода. И только после этого он начал фотографировать людей. Тебе это ясно, Альберт?»
«К чему такая торжественность? — он качал головой. Мол, все эти подробности его не так уж и интересуют. — Я ведь ни в чем не сомневаюсь. Ну ладно, — продолжал он, развалившись в кресле в моей комнате, которую я снимал у Церковной Крысы, — но чего он достиг, фотографируя людей?»
Я ответил ему: «Ну что ж, поначалу его интересовал человек по имени Матис, или как там его звали. Рабочий с цементного завода. Какое-то время он присматривался к нему. Шюль провел его по всему заводу. Ты представляешь, Альберт, как делается цемент? Из каменоломни поступает сырье — известняк, мергель, глина; все это попадает в дробилку — это что-то вроде мельницы, — сюда же добавляется тридцать пять процентов воды. Десятиметровые жернова перемалывают эту массу, сорок тонн в час, а потом помпы автоматически перегоняют ее в бункера. Здесь сжатый воздух перемешивает ее, — видел бы ты, как она бурлит, будто гейзер, снятый замедленной съемкой, — потом вся эта масса перетекает в открытый резервуар. А потом по трубам идет на обжиг. Посмотрел бы ты с контрольного мостика на вращающиеся печи в огромном цехе! Только одна труба у такой печи длиной метров так в полтораста, а шириной — в четыре. Печи медленно вращаются вокруг своей оси, четыре штуки рядом, дальний конец приподнят на опорах, и, конечно, в перспективе они короче. Шюль сказал мне — то есть тому увлеченному своим делом человеку, — что он может здесь постоять и понаблюдать, и когда Шюль сбежал вниз по стальной лестнице и исчез, тот, в смысле я, все стоял и смотрел. Тогда-то он и увидел этого Матиса, кочегара, на нем были защитные очки, синяя спецовка, тяжелые прорезиненные ботинки; на лице его играли зеленые и красные отсветы с контрольного пульта. Он так и просился на фото. Он спустился по стальной лестнице и остановился на некотором расстоянии от меня, по правую руку у него был огромный пульт с контрольными приборами, автоматическим управлением, амперметрами, — десять-двенадцать кнопок и зеленые, синие и красные контрольные лампы, а по левую — огромные трубы печей. Грохот беспрерывно вращающихся броневых плит, звон жары, звон шарикоподшипников, звон клинкера в печах, облака пыльного воздуха, и между печами и пультом, под огромным куполом цеха, в шуме и грохоте — этот человек. Во всем цехе только два живых существа — он,в смысле я, и этот человек. И прежде чем онуспел оглянуться и заговорить с кочегаром Матисом, он почувствовал, нет, он уже знал точно, что это как раз один из тех сюжетов, в поисках которых он оставил благополучную монотонную рутину фотоателье Цоллера и Кo в Фарисе. Это был как раз один из таких умопомрачительных сюжетов, понимаешь, от охотничьего азарта у него прямо-таки затряслись поджилки, он выдвинул фотокамеру, вставил кассету, приподнял аппарат, навел, проверил диафрагму, отошел метра на два влево, потом щелкнул, еще раз щелкнул, а потом вернулся на стальную лестницу и с нее щелкнул в третий и в четвертый раз, еще и еще раз. Он все снимал и снимал этого парня, Матиса, который все еще не замечал человека у себя за спиной и, как можно было догадаться по легким движениям его головы, смотрел то вперед, в контрольное окошечко, то вправо, на пульт; он сидел, слегка наклонясь вперед на своем складном стуле, время от времени ссутуливаясь, когда его одолевал приступ кашля, в волосах у него на затылке, не закрытых кепкой, чуть просвечивала седина, на левой половине лица, которую мог видеть фотограф, играл красно-голубой отблеск, и вдруг на мгновение на него нахлынуло воспоминание: улочка позади Бастианплац в верхней части города, открытая дверь литейной, его руку сжимает холодная рука Розы, они останавливаются, видят красно-голубое свечение расплавленного свинца, ощущают сладковатый свинцовый запах, видят пламя, и он слышит доносящийся сверху голос Розы: „Нет, это не чистилище“, или что-то в этом роде, она тащит его дальше, и он видит в дверях чье-то покрытое сажей лицо, обнаженные в смехе зубы, а она тащит его дальше: „Да пойдем же!“, — одно мгновенье, нахлынуло и исчезло, — конечно Альберт, это глупость. Но вот снова этот грохот, он подходит к Матису, и тот вздрагивает, встает, подносит палец к козырьку. Фотограф громко назвал свое имя, Матис кивнул, засмеялся, показал на свисающую фотокамеру, потом на печи, опять кивнул, он понял, в чем дело, и несколько секунд они стояли рядом, глядя на пламя, а потом фотограф спросил: „И как вы выдерживаете такое?“ — „Что?“ — крикнул Матис, он поднял руку к уху, наклонился немного. Фотограф повторил свои слова. Матис кивнул. „Все на электронике, — крикнул он, — семнадцать тонн клинкера в час. Каждая печь дает семнадцать тонн, — кричал он. — В день расходуется семь-десять пять тонн угля!“ — Он засмеялся, подошел к пульту, сдвинул слегка вправо какой-то рычаг, но тут наверху уже появился Шюль. Он сделал знак фотографу, чтобы тот возвращался на контрольный мостик. Теперь, когда снимок был уже у него на пленке, его не очень интересовало то, что он видел во время дальнейшего обхода: самый большой цех, горы оплавленного, охлажденного клинкера, известь и глина, как объяснил ему Шюль, огромные грохочущие дробильные барабаны, которые одновременно перемалывали еще и пять процентов гипса — он использовался как скрепляющий материал, — мелко перемолотый цемент, и всюду эти косые, осыпанные белой пылью транспортировочные установки с их конвейерами, элеваторами и сепараторами».