Чтение онлайн

Карло Педуцци был примерно моего роста. Но гораздо грузнее, со склонностью к полноте, и теперь, когда он — недостаточно быстро — пытался спастись бегством, его ноги (он всегда носил чересчур широкие штаны) напоминали сзади лопасти колесного парохода, отплывающего вверх по течению. Он исчез в Дюфургассе. Количество преследователей все увеличивалось. Мопеды срывались с места. На площади остались только старики и я. У меня вдруг пропала охота глотать дым и пивную вонь в «Ваадтском погребке». Когда я снова подходил к нашей двери, я услышал, как старик, громко, как все глухие, рассказывал своим приятелям: «Мой зять, повар, умер в Бомбее. От чумы».

Наверху под дверью стоял заспанный Альберт в одном нижнем белье. Его узкие лисьи глазки блуждали.

— Не иначе как она рехнулась, — сказал он. — Я только…

Но я перебил его. Церковная Крыса сейчас никого не интересовала. Мы упаковали наши вещи. Договорились встретиться в Лисе, в вокзальном ресторане, в десять часов вечера. Он тут же выехал на своем веломотоцикле. В шесть часов я тоже покинул Кербруг.

После я слыхал, что Карло Педуцци схватили в одной из узких улочек позади старой церкви. Спрашивается, почему мужчина такого тяжелого веса не мог даже как следует постоять за себя? Итальянцы, говаривал Альберт, трусы по природе. Говорят, Педуцци свалился после первых же ударов.

Не иначе как куницы размножаются; еще на тропинке я слышал, как они шуршат под крышей, а когда я остановился перед дверью под ольхой, они устроили настоящий концерт — засвистели на разные голоса. Но как только я распахнул дверь, они бросились врассыпную. Плохо, что у меня нет теперь карманного фонарика. Терпеть не могу возиться ощупью в темноте, а здесь, где посередине фарватер, это даже небезопасно. Ну и темень! Их определенно было здесь штук шесть-семь, судя по звуку, и среди них — детеныши. Действительно ли это куницы-белодушки? Роза определила бы это, она разбиралась в грызунах. Скребутся, с бесконечным терпением подкрадываются в темноте, свистят, дают тягу с быстротой молнии — в точности как те, что жили у нас в погребе. Куницы-белодушки, или, как их называют в здешней местности, пыледушки; впрочем, видеть-то я их до сих пор почти и не видел, разве только этот пушистый буро-серый хвост, который мелькнул передо мной, позавчера, когда я проснулся в сумерках. Это могут быть и другие зверюшки, ну, скажем, ласки или сони, а не то так и ондатры. Уж Роза бы разобралась. Но кем бы они ни были, битый час я отгонял их разговорами, прежде чем заснуть. Вот не люблю я их, и все. Все время такое чувство, будто за мной наблюдают. Наверное, при первой возможности надо будет снова отправиться путешествовать. «И что тебе не сидится на месте», — говаривал Альберт. Но я, право же, такой, как все; может, немного общительнее других, может, меня иной раз больше тянет путешествовать, чем других, согласен, но всю жизнь мне не хотелось бы провести ни в этом сарае, ни в дороге. Говоря откровенно, я намереваюсь в скором времени начать новую жизнь на перспективной деловой основе.

Просто удивительно, до чего холодно по утрам, и я просыпаюсь около шести, дрожа от холода, не понимая, где нахожусь, и лишь потом замечаю запах пыли, грохот с цементного завода и отверстие для лодок. И с головой укрываюсь курткой; я никогда не мог спать при дневном свете. Это куртка Альберта. Я выменял ее у него на экспонометр где-то в конце ноября, — я легкомысленно отправился в свое зимнее путешествие без пальто. Она отнюдь не роскошна, но меня она устраивает; тот, кто много путешествовал, подобно мне, предпочитает практичное красивому. Разумеется, иногда на улице на меня оглядываются. Но я никогда не придавал значения мнению посторонних людей.

Альберт — неглупый человек. Но улыбка у него была гаденькая. Если он был не в духе, он внезапно появлялся у меня в дверях и вскользь задавал вопрос вроде: скажи-ка, что ты, собственно, надеялся выгадать для себя от этой забастовки? Интонация и в особенности улыбочка показывали, что он ищет ссоры. Я садился в постели и, чтобы его отвлечь и рассеять его хандру, уже в который раз — адское нужно было терпение! — начинал рассказывать разные истории из времен моей юности. Это было нелегко, и мне приходилось напрягать всю свою силу воли, чтобы не нагрубить ему. Иногда он заходил чересчур далеко. Например, вдруг замечал: как интересно, я знаю такой тип людей. Видно, тебе было довольно-таки одиноко в вашем пропыленном Мизере, так или нет? Ты искал человеческих контактов, верно? Хотел быть вместе со всеми, хотел играть видную роль и в то же время раствориться в массе, да? Как это соблазнительно — анонимность и вместе с тем причастность! И, наконец, тот, у кого ничего нет, может всегда надеяться на выгоду, если начинается какая-нибудь заваруха. Верно я говорю? Ну, вот видишь. Но расскажи же мне немного про это, я ведь так люблю этот ваш мизерский немецкий, — и всё такие же рискованные вещи, и эта его улыбочка, — нет, правда, иногда он заходил слишком далеко, и поскольку я человек от природы добродушный, я в таких случаях вставал и оставлял его в одиночестве улыбаться и подмигивать лисьими глазками в печальной тишине комнаты или в накуренном «Ваадтском погребке».

Я знаю, раздаются и другие голоса, неблагожелательно оценивающие мои усилия, направленные на благо Триполисштрассе. Что поделаешь, у человека существует потребность говорить о человеке, — это слова Альберта, а дальше он сказал что-то в таком духе: а поскольку правда, как известно, глаза колет, то неизбежно возникают недоразумения. Вот что говорит Альберт. По мне, так ничего особенно трагического в этих так называемых недоразумениях нет. Хуже, когда из многих возможностей выбирают лишь одну, изображают одну только сторону дела и выдают ее за целое. Такая полуправда — не что иное как ложь, в моем случае — клевета. Альберт сказал однажды: если бы мы все ограничили себя и стали всякую свою фразу начинать словом «возможно», это положило бы начало миру на земле. И я согласен с ним. Людей, которые безапелляционно судят о других, я ненавижу; во всяком случае, их уверенность действует мне на нервы. Альберт часто говорил: если кто хотя бы в самом себе может разобраться, это уже много. Этого-то я теперь достиг. Моя феноменальная память помогла мне. Альберт тоже часто говорил: ну и память у него! Это дар божий, отвечал я обычно на такие комплименты, все равно что певческий голос: с ним рождаются или не рождаются. Как отчетливо, например, вижу я перед собой ту сцену на складе. Это было где-то в конце августа. Мы с Шюлем и раньше часто обсуждали в его мастерской проблему забастовки, и я разъяснял ему, что решить проблему пыли можно только активными действиями, вплоть до насилия. Я указывал, что важнее всего целеустремленность и продуманность. Начать надо с создания, так сказать, забастовочного комитета или совета в составе семи человек. При этом присутствовали молодой Тамми и некий Келлер, этих двоих я хорошо помню, кроме них, было еще четверо; все они пришли поодиночке на первое совещание в мастерскую Шюля Ульриха. Это прямоугольная дощатая хибара на бетонированном цоколе с пристройкой — такой она, по крайней мере, была тогда. В пристройке хранились части моторов, шланги, ленточная пила, автомобильные фары и предохранительные щитки. Сама мастерская примерно площадью три на шесть метров; через комнату наискосок протянута проволока, на которой висит ручной фонарь, стоит стол и три стула, массивный верстак вдоль стены, на котором, кстати, я и примостился во время обсуждения, запыленная железная печь, токарный станок, на нем — наполовину разобранный мотор «фиата», в углу — куча опилок, — так примерно выглядела мастерская, и здесь мы собрались, но что до самого обсуждения, то все это было переливание из пустого в порожнее. Я слушал со своего места, иногда прихлебывал штайнхегер, который выставил Шюль, и только около полуночи вмешался. Я слез с верстака.

— Подведем итоги, — сказал я. — Все присутствующие, все работающие на цементном заводе, а также население района — все против пыли. Мы знаем, что с загрязнением воздуха можно бороться. Это обязанность администрации завода, иначе говоря фрау Стефании Демас. Однако же она, несмотря на многочисленные заявления, ничего не предпринимает, разве только от случая к случаю производит ремонт старой негодной фильтровальной установки. Следовательно, ее надо заставить что-то предпринять. Единственное средство, каким вы можете ее заставить, — это забастовка. Хотите вы его применить или нет — вот что вам надо решить, все остальное приложится.

Конечно, они хотели, пусть даже сначала, как мне показалось, им было при этом немного не по себе.

— Прекрасно, — сказал я. — Этот пункт ясен. Далее ясно, что всю эту акцию должен кто-то возглавить. Я советую вам организовать комитет из рабочих завода. Этот комитет получит от общего собрания всех заинтересованных лиц полномочия для принятия тех или иных мер; он же впоследствии и будет нести ответственность. Я себе представляю, что в комитет войдете вы семеро, а возглавит его, — продолжал я, — наш гостеприимный хозяин, Шюль Ульрих. Кто против? Ну, значит, решено.

Поговорили еще о деталях, например: надо ли ставить в известность профсоюзных боссов? Выяснилось, что в то время в этой отрасли вообще не было действующего профсоюзного руководства. Я спросил, не будет ли целесообразно ввести в комитет кого-нибудь из жителей Триполисштрассе, не работающих на заводе.

— Весь вопрос в том — кого, — сказал Келлер. — Уж не Купера ли Пророка?

Мы засмеялись.

— А может быть, Юлиана Яхеба?

Они думали и гадали, качали головами в чаду ручного фонаря, и Тамм сказал:

— Не знаю, он, говорят, коммунист.

— Ну что значит коммунист, — сказал я. — Старый человек, живет на отшибе, бобылем, торгует понемножку пивом и бензином, уж какой тут может быть особенный коммунизм.

— Но он был в Испании тогда, поехал туда добровольцем и…

— Нет, они и не думали участвовать в гражданской войне, что вы! Он и некий Штруб записались участвовать в каких-то гонках, поехали, пробыли там с месяц, а тут началась война. Юли нам как-то сам рассказывал в пивной.

Он еще утверждает, что в конце двадцатых годов победил в шоссейных гонках и завоевал первенство Швейцарии, но Матис думает, что красное трико со швейцарским крестом ему попросту сшила Эльза.

Так или иначе, Юлиан Яхеб отпал как личность подозрительная, и одновременно отпал вопрос о представительстве жителей улицы в комитете. Они непременно хотели ввести в комитет меня. Но я счел нужным отказаться. Во-первых, сказал я, я здесь всего четыре месяца, а во-вторых, возможно, вы еще будете рады иметь в моем лице человека незаинтересованного, третейского судью. А в-третьих, кто тогда выдвинет ваши кандидатуры в комитет? Вы же не можете сделать это сами. Это я возьму на себя.