Немой. Фотограф Турель
Шрифт:
— Что с тобой стряслось?
Мак поднялся по ступенькам. Она подвинула ему складной стул, он заботливо прикрепил мешок к спинке, потом сел; Шюль заказал ему пиво, мы стали доигрывать, а девушка наливать ему кружку, а он и говорит:
— Только одна, а я ведь сегодня целый день, и только одна, и потом две, и больше ничего за целый день.
— Сейчас он еще разревется! В чем дело? — спросил Матис, и, короче говоря, после долгих расспросов выяснилось, что он искал улиток, в час он вышел со своим мешком, перешел через мост и направился вниз по Ааре, мимо Миланского камня, все дальше по песчаному берегу. Он искал ленточных улиток и нашел только одну. Он повернулся и отвязал мешок, размотал бечевку и вывалил его содержимое себе на колени — три улитки и несколько перьев цапли.
— Но ведь их же три, — рассмеялся Шюль.
— Не, — сказал Мак. — Одна. Одна ленточная улитка, — он положил на обитый жестью стол самую маленькую. — Пять витков, — сказал он, — пять с половиной витков, — и теперь у него снова был такой вид, точно вот-вот он заревет. Он положил на стол и двух других, и мы увидели, что они действительно немного отличаются от пятнистой серо-коричневой ленточной улитки.
— Горные улитки, — сказал он. — Их у меня полно, а ленточная только одна, и фрау Кастель сказала: «Ну, ступай», — и прочитала вслух из книги про улиток, они в октябре вылезают из-под листьев и пробираются к воде, и…
— Но послушай, — сказал Матис и подмигнул нам: — Их, значит, летом и быть не должно здесь, внизу? А ты уже сегодня отправился искать их у воды? Что ты себе вообразил? Что они в такую жарищу вылезут из своих ямок? Тебе повезло, что ты эту-то одну нашел, ты просто счастливчик, так или нет? — и он посмотрел на нас.
— Да ты у нас в рубашке родился, Мак, — сказал Шюль, и дальше все в том же духе; Мак сначала все качал головой, потом стал переводить глаза с одного на другого, — он еще сомневался, — потом его плоское лицо расплылось в улыбке, на нем появились блестки пота, он смеялся, и под наш смех и поздравления он собрал свою бесценную добычу и сложил ее обратно в красный резиновый мешок. Вот какой случай мне вспомнился, и скажите после этого, можно ли верить его басням? Не будем ставить все точки над «и», но разве нельзя предположить, что кто-то использует словоохотливость Мака для того, чтобы выставить меня в неблаговидном свете? От них всего можно ожидать. Явно существуют люди, которым приходится спасать свою шкуру. Юлиан Яхеб, к примеру. Ему, наверное, крайне неприятно, что его имя связывают с темной историей, которую рассказывает Мак про его племянницу. Не знаю, кто тут на самом деле виновен, но лично я, во всяком случае, к этой истории совершенно непричастен. Как гнусно облапошили бедную дурочку, и меня бы не удивило, если бы оказалось, что у этого негодяя Шюля Ульриха рыльце в пушку. Я вспоминаю, как однажды вечером, в октябре, мы до полуночи засиделись за стаканчиком в заводской столовой, а все уже разошлись, и вдруг он заговорил со мной про мою знакомую, осведомился, как она себя чувствует, и надо же дойти до такой наглости — утверждал, что она, как он слышал, ждет ребенка. Мало того. Он прямо предложил свои услуги для восстановления прежней нормы, как он выразился, да еще посмел спросить, сколько я заплачу ему за это. Я сразу понял, что ему просто нужны деньги. А когда я отверг его домогательства, он пытался меня шантажировать. И при этом улыбался мне — сидит, откинувшись на спинку стула, лицо с черными провалами глазниц под лампочкой без абажура смутно различимо сквозь табачный дым, улыбается и бормочет: «Сотню за то, что я буду молчать, как, пойдет? Или две, и мы обтяпаем это дельце, по рукам, что ли?»
Это было в октябре, то есть когда нам обоим уже было достаточно ясно различие в наших позициях по отношению к забастовке. Я незлопамятен и хочу жить в Мире и согласии с окружающими. И я первый сделал шаг к установлению взаимопонимания. Тем непонятнее это новое оскорбление. У меня не было выбора. Я ответил так, как того требовал мой долг.
«Эй, отворяйте, ворота» — от этого с ума можно сойти! Я люблю детей. Но все-таки больше двух часов подряд одно и то же, с одинаковой интонацией, семь-восемь голосов хором, все тот же куплет — бессмысленный, но с какой-то хитрой подковыркой — это уж чересчур! Сходить, что ли, прогнать их с моста? А жара с каждым днем все несноснее; толь на крыше вот-вот расплавится и потечет. И так воняет дегтем, что дурно становится. Одно хорошо — куницы пропали. У нас дома в погребе они тоже водились, и иногда они помогали мне коротать время. Вдруг посреди рассказа я умолкал. Прислушивался и начинал считать, и замечал, до скольких я досчитаю, пока первый зверек с белым пятном на груди покажется в полумраке на груде яблок. Я успевал досчитать самое большее до трехсот. Подпускал их поближе, и когда они подходили примерно на метр, снова начинал говорить — негромко, без пауз. Забавно было видеть, как они застывали на месте, сжимались в комок, вытягивали пушистые хвосты и, очевидно, устрашенные звуком человеческого голоса — слабого детского голоса! — пятились назад, пританцовывая на передних лапках, и наконец одним великолепным прыжком скрывались в свои норы.
Они и сейчас верны себе: вчера вечером они решились спуститься до половины средней балки. Впереди — взрослый зверь, мать, длиной, наверное, сантиметров в сорок; я заметил ее, когда случайно поднял глаза от своих записок. Она, возможно, давно уже наблюдала за мной своими глазками-бусинками из-за края балки. Я видел только треугольную головку, широко расставленные тупые кончики ушей и часть белого нагрудника. Мне было очень интересно посмотреть, что она будет делать дальше, — ведь я молчал. Я вспомнил, что, если не хочешь их спугнуть, не надо смотреть на них в упор. Очевидно, куницы-пыледушки физически ощущают человеческий взгляд и сразу теряют свободную естественность поведения; я вспомнил об этом и стал рассматривать фактуру дощатой стены позади треугольной головки, но незаметно наблюдал за зверьком.
Минут пять она не шевелилась. Меня уже подмывало заговорить, как вдруг она повела носом, вылезла на балку, сделала несколько осторожных шагов, слегка повернула голову и коротко, хрипло свистнула или, вернее, зашипела, и в одну секунду появились три белых шерстяных клубочка, маленькие кунички, на голове у них, как шапочки, первые коричневые пятнышки. Я все смотрел мимо них. Они подошли ближе, по пятам за матерью, еще раз, как по команде, остановились и замерли, глядя на меня, а потом началось. Куница-мать одним прыжком перемахнула расстояние от средней балки до стены, у которой я лежал, — расстояние метра в полтора — и совершила посадку на продольной балке надо мной. Через несколько секунд и малыши взвились в воздух; только коготки стукнули о дерево, когда они опустились рядом с матерью, и не успел последний перепрыгнуть, как она погнала их по бревну вперед, вниз по угловой стойке, наискосок к лодочному проему, а там снова вверх. Детеныши двигались в невероятном темпе, они буквально висели на кончике хвоста у матери; наверх, снова наискосок, снова на среднюю балку и вперед, и снова на продольную балку, и сразу же по второму кругу, начался писк и свист, озорная игра, они сопели, когти скребли по дереву, пыль серыми клубами вырывалась из проема лодочного сарая, потом мать прыгнула наперерез детенышам, заставила их остановиться на продольной балке, повела носом в моем направлении и стала осторожно продвигаться ближе. Прижав головку к балке, она кралась ко мне. Скоро все они были от меня так близко, что я, не вставая, мог бы схватить их рукой. И только в то мгновение, когда все они снова замедлили шаг, ощупывая меня своими бусинками-глазками, я негромко, ровным голосом заговорил — настырно, как называл это Альберт, начал рассказывать о том, как я ехал из Лиса на запад, и пересек языковую границу, и о тракторном прицепе, и как я влип в эту злосчастную историю с пожаром, и представьте себе: они тут же застыли на месте, не двигаясь, но прислушиваясь, а потом втянули голову в плечи, сжались в комок, их пушистые хвосты вытянулись, и, завороженные и устрашенные звуками человеческой речи, они поползли назад, стали пританцовывать на передних лапах, выбирая подходящий момент для прыжка. И вдруг прыгнули, словно по команде, повисли на средней балке, потом кинулись за косяк лодочного проема, только хвосты мелькнули, и лишь по еле слышному стуку когтей можно было догадаться, что теперь они с молниеносной быстротой убегают в свои норы.
«Ближе к делу», — говаривал Альберт своим сонным голосом, а однажды в «Ваадтском погребке» он прямо-таки пришел в исступление. Глаза еще больше сузились, если только это вообще возможно, и он стал шепелявить, как всегда, когда выходил из себя. «Если уж ты хочешь, чтобы я выслушивал твои дурацкие мизерские истории, — прошепелявил он, — то перестань, по крайней мере, отвлекаться. Ты что, издеваешься надо мной? Или, — продолжал он, и это было очень в его духе, — ты нарочно говоришь не по существу? Так о чем же ты хочешь умолчать? Давай выкладывай, ближе к делу».
Мак легко поддается чужому влиянию. Во всяком случае, он очень внушаем. Поэтому его трактовку событий не следует принимать на веру. Он легко мог оказаться слепым орудием в руках тех, кто стремится к одной цели — погубить меня. Я с негодованием отмечаю подозрение, что я тоже был тогда в мастерской Шюля Ульриха. Наверное, следовало бы спросить самого Шюля. Уж он-то должен быть в курсе дела. Но, конечно, весьма вероятно, что он будет вообще все отрицать.
Остается Юлиан Яхеб. Сомнительная личность. Мое подозрение постепенно превращается в уверенность. Девушка — его племянница; она жила у него. Но действительно ближе к делу: тогда, по пути из Лиса на запад…
— Они спрашивают: «А почему именно кровосмеситель?»
— Почему? — говорю я. — А потому, что он был братом бедняжки Лены. Она вышла замуж за алкоголика, за Адриана…
— И вовсе не братом. Лене он приходился дядей, а девчонке Ферро двоюродным дедом, она дочка Адриана, это точно.
— Да, Адриан Ферро, он был взрывником на дорожном строительстве, два года назад, начальником в группе взрывников. Когда новую дорогу через Фарис прокладывали. И погиб при взрыве, когда уже дошли почти до самого перевала, ну, вы ведь знаете эту историю с его сыном. Лотар его зовут.
— Сейчас он в Фарисе, у Пауля Мака, знаете, «Гараж и авторемонтная мастерская», мы его там видели на троицу. И ему Юли тоже дядей приходится. «Конечно, это нехорошо, что они все время были наедине, и кругом — никого», — так я им сказала… Правда, можно было ожидать, что после этой истории с фрау Стефанией он станет умнее, вполне можно было ожидать…
— А кто бы стал жаловаться? Брат? Он ведь маленько того, с приветом, мы там были на троицу — говорю. — Люсьен ехал порожняком, и мы поехали с ним, а в Фриктале уже начали собирать вишню, и Тереза вдруг говорит: «Ну и воздух здесь у них!» — и мы все принюхались, а Люсьен говорит: «Да, черт побери, про ихний воздух слова худого не скажешь. Что твое молоко», — и тут мы подъезжаем к Морнеку, и как раз слева — гараж Пауля Мака с флагом компании «Шелл», и я его издалека вижу и говорю: «Люсьен, тут ты можешь заправиться», — мне хотелось заглянуть к Паулю, мы же вместе в году так…
— …А вращающаяся печь, ее видно в контрольное окошко, вдруг так чудно посинела, небось масляный фильтр засорился, думаю, а Матис все еще висит наверху, у вентилятора, представляешь? Еще бы секунда — и все. Я бросаюсь туда, и тут как раз Келлер орет с контрольного мостика: «Сто семнадцать! Вы что там, с ума посходили, сто семнадцать на третьем термостате!» И тут я добежал и перекрыл подачу масла. Повезло, а то могло получиться, как с Конни Шенкером.
— Да пойми же, дурень, — он ее двоюродный дед. У них с девчонкой Ферро одна кровь, и потому им нельзя. Не говоря уже о том, что он на полсотни лет старше.
— Можешь меня не обзывать, я вот о чем: а кто сказал, что Юли ее?..
— Подожди, сейчас мы тебе все объясним: вот представь себе — тебе семьдесят три года. Жена у тебя умерла молодой, ты держишь эту пивнушку на окраине, продаешь несколько литров бензина в месяц и тридцать лет живешь там один как перст, только что с собакой. Ненадолго-то, может, оно и приятно, да и бывает, что ты находишь себе в компанию какую-нибудь добрую душу, но больше трех-четырех лет она не выдерживает, а потом поминай как звали. Зимой этот туман и грохот с цементного завода, а если ты еще веришь россказням Бошунга, то по ночам к тебе является волчица-оборотень, представляешь? Ну вот, а потом появляется твоя внучатая племянница. Допустим, ты ее раньше никогда не видел, ей шестнадцать лет, она прибирает в кухне, штопает носки, и хочет он этого или нет, но видит же он, что она растет и становится взрослой девушкой, и то, что нужно мужчине, это все при ней; Юли это, конечно, видит, он не слепой. Ну вот, стало быть. И целое лето она разгуливает перед ним в ситцевых платьишках или в нейлоновых блузках, а по ночам он слышит, как она ворочается на постели, ну-ка, сообрази, да ведь тут самый что ни на есть праведный отшельник соблазнится. Не то чтоб она была красотка, видит бог, нет, вся физиономия в веснушках, но девочка в порядке, тут никто ничего не скажет, а походка, как она, бывало, пройдет по пивному залу, сразу чувствуется — что-то в ней есть.
— Да я что хочу сказать, откуда все…
— Ей шел двадцатый год или уж девятнадцатый наверняка. И тут ему еще и боязно стало. Скорее всего вот как: до последнего года у них вообще ничего не было, разве только что он на нее поглядывал втихаря, но пока что все чисто, и вдруг до него дошло то, что ему вообще-то и раньше было известно, но тут по-настоящему дошло: что удержать ее у себя он не сможет.
И он начинает следить, когда появятся первые признаки. Доходит до него теперь и то, что он-то сам как мужчина уже никак не котируется. Но вот этого он как раз и не хочет понимать, не может с этим примириться, и ему надо обязательно самому себе доказать, что он еще не такой старик, что рано его на свалку выкидывать, верно я говорю?
— Двоюродный дед, так я им и сказал, двоюродный дед. Его жена была урожденная Бларер, да, они с Люси Ферро в один год окончили школу, и моя жена с ними, при монастыре Всех святых, в горах.
— Он-то к ней не очень. А вот Бет к нему — да, действительно. И тут же стала за ним бегать. Мы сами ее видели, с завода, у нас как раз заело клинкерные весы, и Шюль вдруг присвистнул и говорит: вон она бежит. А она прошла по мосту и мимо нас, вдоль Ааре, к карьеру, а на следующий день фрау Кастель говорит нашей Кати: вечером она опять ходила туда с этим фотографом. У баб на такие вещи нюх, а Кати только чудно так рассмеялась и вдруг выскочила в сад, с бабами это бывает. Ну и постепенно Юли Яхеб тоже заметил.
— Ну да, возможно. Вообще-то ведь все, кто там бывал прошлой осенью, обратили внимание — стоит ему только появиться под каштаном, как Бет заливается краской. Ну а дальше что? Это еще ни о чем не говорит!
— А дальше вот что: Юли сходит с ума. Понимаешь — спятил, потерял голову, так я, по крайней мере, себе представляю. А они спросили: «Отчего же он потерял голову?» От страха, говорю, боялся ее упустить, а может быть, если к тому времени грех уже случился, боялся, что новый любовник разберется, что к чему. Сдрейфил! Вот и потерял голову. Спятил — ясно как день, верно?
— Это уж ты хватил. Ну, немножко вскружилась у него голова, что тут такого? Если все это так, я повторяю — если. А Кати сказала: «Да кто у него вообще был? Ну, жена. Она прожила с ним четыре года и умерла. Потом он два года жил бобылем. Потом появилась эта золовка, эта костлявая жердь, и всегда-то она улыбалась, а через пять лет подцепила железнодорожника. И поминай как звали. Дальше Эльза…» Вы смеетесь, а она жила там у Юли почти два года. Не знали?
— Да уж Эльзу-то я как-нибудь знаю, ты бы еще Шюля спросила. Вот уж кто знал Эльзу лучше, чем мы все, вместе взятые.
— Господи, эта Эльза…
— Кати говорит, теперь она живет в Винтертуре. И стала порядочной женщиной — нет, правда, я имею в виду…
— Боже мой, ну и шлюха была! Уж чего только она не…
— Ну, ладно, значит, Эльза, и уж с ней-то Юли получил свое удовольствие, во всяком случае…
— А кто помнит, в праздник, первого августа [5] , кажется, это было в сорок четвертом, идет это она по мосту, и дальше по Триполисштрассе, пьяная, как… как… пьяная, как свинья, иначе не скажешь, и тут она…
— А после Эльзы он опять остался один как перст, и лавочка у него пришла в полное запустение. Пока…
— Ну, конечно, потом была еще эта австриячка с дубленой рожей, у нее возле уха был шрам от пули, из Тироля она была, да, она еще там пела песенки, хорошенькая такая смугляночка, и крутила с младшим Келлером, ну, конечно, Инга ее звали, или как-то в этом роде.
— А в конце концов она вышла за итальянца, Бруно, невысокий такой, жил вместе с братом…
— Ну да, Бруно, а его брат, это вроде бы и есть тот миланец, по кому камень назвали, там, внизу?
— …и Юли Яхеб опять один управлялся со своей лавочкой, кому охота жить на отшибе со стариком под семьдесят, у которого ни гроша за душой (ведь крохотное наследство, что ему от жены досталось, наверняка растрачено), и выслушивать его идиотские воспоминания. А три года назад появилась эта девчонка Ферро.
— …в Фарисе, у Пауля Мака, нет, к нашему дурачку Маку он не имеет никакого отношения, Пауль Мак — владелец гаража и авторемонтной мастерской, а парня, кажется, зовут Лотар. На троицу едем мы по Фрикталю, у Люсьена машина шла порожняком, едем, значит, вниз по Фрикталю, а Тереза вдруг говорит: «Ты только посмотри на эти вишни», а я ей: «Видишь, уже и лестницы приставлены, начали собирать», а Тереза и говорит: «Ну и воздух здесь у них», а Люсьен на это…
— …Да нет, говорю я им, никакой не дядя, а двоюродный дед…
— А я так думаю, что он потерял голову. Сообразил, что стоит кому-нибудь польститься на лакомый кусочек, и он снова останется один как перст среди пыли. Заходим мы к нему, дело было в конце ноября, Юли сидит в пивном зале, мы входим, тогда он встает, и лицо у него такое, будто он трое суток глаз не смыкал, и он подходит и спрашивает: «Что желаете, господа?», а мы расхохотались, и Тамм, а может, еще кто-то, говорит: «Юли, что у тебя за похоронная физиономия», но он не засмеялся, а только сказал: «Я теперь опять один управляюсь», и сообщает: «Она уехала. Бет уехала». И смотрит нам в глаза и говорит: «Уехала к Люси Ферро, в район Прунтрута».
— А она небось слышала этот разговор через деревянную стенку. Бред какой-то…
— А насчет писем это точно. Фрау Кастель его вывела на чистую воду.
— Знаем. Не стоит об этом. Это к делу не относится. Их-то интересовало…
— Нет, относится. У Мака вдруг появились три новые тряпки, и фрау Кастель их, конечно, сразу же засекла и спрашивает, откуда он их взял, а он наутек. Она и думает: к чему бы Маку такие роскошные шерстяные тряпки, они и есть только у Фреда Вердера, который торгует шерстяными тканями…
— А чтоб протирать крылья у машины. Вы разве не видели, как он стирает с машины пыль, настоящий спектакль…
— Ясное дело, для этого. Но он молчит, будто язык проглотил, а она спрашивает: «Мак, ты их украл?» — и тут он в рев, и через несколько дней она выяснила, что кто-то дал ему деньги. Но больше он ничего не говорит, ревет и твердит, что обещал не говорить. Но в конце концов она из него вытянула, что деньги у него от Юли Яхеба — раз в неделю, скажем, в четверг, Юли вечером подходил к мосту, давал Маку письмо, адресованное ему самому: «Мизер, Доггервег, господину Юлиану Яхебу, отставному тренеру Мизерско-Золотурнского объединения по мотоспорту», все в точности, каждую неделю, и Мак должен был опустить письмо в ящик на вокзале. За это Юли давал ему деньги, всякий раз двадцать центов.
— Но зачем все это, я никак не могу понять. Юли всегда казался мне разумным человеком…
— Ну, конечно же, двоюродный дед! Через Лену, он был дядя бедняжки Лены Ферро, она еще вышла за Адриана Ферро, за алкоголика, ну да… Со стороны отца, Адриана, дедом ее был Густав Ферро, а жена Густава была урожденная Демас. Понимаете, двоюродная сестра фрау Стефании, ведь фамилия фрау Стефании Демас, так или нет? Так что девчонка Ферро еще и с Демасами в родстве, и фрау Стефания приходится ей, да, точно, двоюродной бабушкой, нет не двоюродной, а троюродной, что ли, или четвероюродной — погоди-ка, сейчас…
— …И тут этот тощий вдруг спрашивает, а кто именно выкрикнул «кровосмеситель», а маленький Хузи тут же добавляет: «И кто крикнул „коммунист“?» Да что вы, говорю я им, никто ничего не кричал, а тощий: «Но мы точно установили этот факт, а если вы занимаетесь укрывательством, то имейте в виду, что это расследование официальное, вам ясно?» Но я не испугался и говорю: «Чего вы хотите, там было сорок человек, да что я, сорок, не сорок, а пятьдесят, откуда мне знать, кто кричал? Может, никто, а может, все, мне-то откуда знать?» — «Но ведь вы были при этом, — говорит он мне, — и непосредственно перед этим судом Линча…» — «Погодите-ка, — говорю, — да кто же это…»
— …да не двоюродный дед, а дядя, конечно, ведь он был братом бедняжки Лены…
5
Датой образования Швейцарии считается 1 августа 1291 года.
Она говорит: «А вдруг мой жених пошел к дяде Юли, а ведь Ара укусила почтальона. Ара всегда сопела в кухне, а иногда она тихо лаяла во сне, когда ветер зашумит, или дядя во сне разговаривает, говорит „Лузетти“, или „Поворот“, или „Фердинанд Гейер“, и „Принцесса“, необычным голосом разговаривает за стеной. Но несколько раз мой жених все-таки приходил и говорил: „А вот и я!“ — и сдвигал свой зеленый козырек со лба, и смеялся, а потом брал меня на руки и выносил из дома».
Она говорит: «Мак, какая долгая-долгая ночь», и тяжело дышит, а может, плачет, и сжимает мое плечо, я чувствую ее ногти сквозь рубаху, куртки-то на мне нет. «Не плачь, — говорю я ей, — скоро утро, и все пройдет», — и встаю, и распахиваю дверцы, и сразу такой холод — осень ведь уже, и все еще ночь, и даже луна не светит, только серое мерцанье в темноте, и все эти крылья в холодном воздухе, и никакого ее жениха нет как нет, и я снова захожу, и закрываю дверцу, плотно-то ее все равно не закроешь, но как только могу, а она говорит: «Он выносил меня из дома, и нес мимо пожарища, где раньше стоял склад старых шин, в лодочном сарае было наше местечко, он — рядом и гладил меня вот так, и меня окутывал его голос, и мы слышали, как мимо течет Ааре и как цапля кричит в камышах, совсем близко. А потом начинает светать, и туман медленно поднимается вдоль Ааре, и летучая мышь возвращается под крышу, она не кричит, а чего ей кричать, она ведь нас хорошо знает, а куниц мы почти не слышали, только вода билась о мостики и о нашу лодку, а он обнимает меня и целует вот сюда, и лодка выезжает, он пригибается, когда мы проезжаем в проем, и садится напротив, и смеется, и спрашивает, когда же свадьба, и мы спускаемся по Ааре, мимо Миланского камня, и мимо Хебронбука, и мимо камышей, и цапель, мы все обдумали, назначили на трощу, мы спускались, а огромные цапли все летели над нами, провожали нас, дядя Юли однажды показал мне их, в апреле, и сказал, что они возвращаются из теплых краев и у нас пробудут всего лишь несколько дней». И тут я говорю ей: «Ну да, но некоторые цапли каждый год остаются здесь, у нас, и рассказываю ей всю эту историю, как однажды в полдень я вышел из дому и увидел эту длинноногую птицу, она стояла возле улиточьего питомника, вся в черных и серых полосах, и тыкалась клювом в щели, а я думаю: „Что же это за птица такая“, и на всякий случай выдернул жердь на огороде, подхожу и вдруг вижу…»