Чтение онлайн

Теперь все было иначе.

Я открывала глаза за несколько мгновений до того, как печать начинала дрожать.

Так было и в то утро.

В комнате стояла предрассветная синева. Каменные стены еще держали ночной холод, камин давно погас, тяжелые шторы у высокого окна не двигались. Дворец спал. Или делал вид, что спит. Дом Тальгардов умел притворяться даже ночью.

Я лежала на спине, глядя в темный потолок, и считала удары сердца.

Один.

Второй.

Третий.

Браслет на запястье нагрелся.

Я медленно выдохнула и села.

Рукав ночной рубашки сполз, открывая серые следы на коже. Старые ожоги уже не болели, только тянули в сырую погоду и после долгих приемов, когда приходилось улыбаться так долго, что лицо немело. Новая линия проступала под браслетом тонкой пепельной полосой.

Северная башня.

Опять северная.

Я встала, стараясь не шуметь. На кресле у ширмы с вечера лежало темное платье без украшений. Я сама выбирала такие для ночных выходов: плотная ткань, узкие рукава, высокий ворот. Если кто-то из слуг случайно встречал меня в коридоре, никто не видел следов на руках.

Слуги все равно знали.

В доме, где стирали простыни после драконьих приступов и выносили из башен воду с черным осадком, скрыть можно было только от тех, кому было удобно не смотреть.

Я застегнула платье, собрала волосы в низкий узел и взяла с прикроватного столика маленькую серебряную чашу. На дне лежал серый порошок — пепел священного ясеня, смешанный с солью из храмовых подземелий. Агата Шаэль однажды сказала мне, что без него мое пламя будет брать слишком много.

— А с ним? — спросила я тогда.

Она посмотрела на мои руки.

— С ним ты продержишься дольше.

Не “тебе будет легче”.

Дольше.

В коридоре было тихо. Каменные плиты под ногами холодили даже через мягкие туфли. На стенах горели узкие лампы с драконьим маслом. Их свет не дрожал, но я все равно видела, где защита дома истончилась: у третьей арки с левой стороны золотая прожилка в камне потемнела; возле окна под потолком проступила едва заметная трещина; у ниши с доспехами воздух был суше, чем должен.

Дом Тальгардов старел не как обычные дома.

Обычные дома давали трещины от времени, ветра и плохой кладки. Этот — от чужих клятв, плохо закрытых договоров и крови, которую слишком долго называли долгом.

У лестницы меня ждала Марта Рэнн.

Она была в простом сером платье, с туго убранными волосами и подсвечником в руке. Старшая горничная не удивилась, увидев меня. За три года она ни разу не спросила, куда я хожу до рассвета.

— Госпожа, — сказала она тихо. — В башне снова открыли верхнее окно. Ветер тянет с реки.

— Кто открыл?

— Один из младших хранителей. Сказал, что так велел мастер печатей.

Я остановилась.

— Какой мастер?

Марта чуть поджала губы.

— Новый. Из людей лорда Драммонта.

Вот как.

Орис Драммонт любил делать все законно. Если нужно было ослабить печать, он не ломал ее молотом. Он назначал нового хранителя, открывал окно, менял порядок обхода, ставил подпись в нужной графе. А потом, если что-то шло не так, разводил руками: несчастный случай, усталость, старые стены, женская тревожность.

— Спасибо, Марта.

Она протянула мне тонкие шерстяные перчатки.

— Там холодно.

Я взяла их. Перчатки были старые, мягкие, штопаные на большом пальце. Мои собственные. Марта каждую неделю забирала их “для чистки” и возвращала так, будто ничего не видела. Только ткань всегда становилась плотнее там, где ожоги могли проступить.

— Вы не обязаны стоять здесь до рассвета, — сказала я.

— А вы не обязаны ходить туда одна.

Мы обе знали, что это неправда.

Я натянула перчатки.

— Если канцлер проснется, скажите, что я в малой молельне.

Марта посмотрела на меня без улыбки.

— Он не проснется, госпожа.

От этих слов почему-то стало больнее, чем от браслета.

Эйран Тальгард не проснется, когда его родовая печать снова потянет из моей крови пепельное пламя. Он не проснется, потому что три года я делала так, чтобы он мог спать.

Я пошла дальше.

Северная башня стояла над старой частью дворца, где редко появлялись гости. Там не было ярких ковров, портретов в золоченых рамах и ваз с лилиями. Только черный камень, узкие окна, железные кольца на стенах и семь ступеней перед дверью печати.

Дверь была открыта.

Я остановилась на пороге.

Вот это уже плохо.

Внутри пахло морозом и горьким дымом. Верхнее окно действительно распахнули. Холодный ветер с реки гонял по полу пепел из чаш, и защитные круги на камне были частично стерты.

Не случайность.

Я вошла, поставила серебряную чашу на низкий столик и закрыла окно. Рама поддалась не сразу, лед намерз по краям. Когда створка наконец захлопнулась, в башне стало тише.

В центре круглой комнаты находилась печать Тальгардов: черный каменный круг с золотой жилой внутри. Жила шла спиралью, как свернувшийся дракон. Обычно она светилась ровно. Сейчас на северном изгибе проступила темная трещина, тонкая, но живая. Из нее тянулся дымок.

Я опустилась на колени.

Пальцы уже знали, что делать. Посыпать пепел по краю. Не слишком много, иначе пламя глухо закроется. Провести ладонью над трещиной, не касаясь сразу. Дать боли подняться. Не втянуть всю, только край. Удержать.

Я сняла правую перчатку.

Серая кожа на запястье выглядела почти чужой.

— Не сегодня, — сказала я негромко.

Не печати. Не камню. Себе.

Потом коснулась пальцами золотой жилы.

Боль вошла привычно.

Сначала горячая игла в ладони. Потом тяжесть в плече. Потом сухой ком под ребрами, будто вдохнула пепел и он осел внутри. Я зажмурилась, но руку не убрала.

Пепельное пламя поднялось медленно. Оно не сияло, не вспыхивало красиво. Под моей кожей просто стало теплее, и серый свет тонкой нитью лег на трещину в печати.

Трещина сопротивлялась.

Не умом, не голосом, не волей. Никакой сказочной злобы в камне не было. Просто родовая порча Тальгардов снова искала слабое место, а брачная печать, вплетенная в мою кровь, тянула из меня силу, чтобы закрыть разрыв. Все было устроено слишком точно. Слишком удобно для тех, кто не платил.

Я удержала край.