Чтение онлайн

Портретное сходство ученого и пианиста не «бук­вально», но оба они из мастерской одного скульптора. Лицо Бориса Викторовича чуть более земное — я встре­чал такие у эстонских крестьян. И это не случайность, в нем течет эстонская кровь. Ему ведома музыка высо­ких сфер, но для него звезды еще и ориентиры траекто­рий космических ракет. Он один из создателей новой науки — управления космическими аппаратами, и по традиции Борис Викторович открывает Королевские чтения в Москве, принимает делегации иностранных ученых, космонавтов.

На примере Б. В. я вновь убедился, что многообра­зие интересов не заказано и современным ученым. Пусть не всем дано следовать в этом за великим Леонардо, но я уверен: такое не кануло в Лету...

О том, что классическая система перспективы не единственный способ представить трехмерный мир на двухмерной плоскости картины, знают давно. Почему наряду с прямой существуют на картинах и параллель­ная и обратная перспективы, обсуждали много раз. По­чему так, а не иначе представляли мир разные мастера разных эпох?

Вспоминаю, как пытался ответить на этот вопрос опытный искусствовед-экскурсовод в том самом музее, где докладывал итоги своих исследований Б. В.

«Египетский художник старался передать не реаль­ный, объективный мир, а зрительный или, точнее, чув­ствуемый (перцептивный) образ этого мира. Ему разрешалось представлять элементы этого мира наиболее удобно и наглядно, а иногда изображать известными зрителям условными знаками. Посмотрите теперь на полотна средневековых художников, где рядом с зем­ным, реальным миром видим мы кусок мистического пространства, «того света», населенного божеством и ангелами. Земные персонажи картины на них не смот­рят, они их просто не видят. Византийские и древнерус­ские художники тоже соединяли земной и небесный мир».

Вероятно, примерно так объяснял экскурсовод от­ступление старых художников от изображения перцеп­тивного пространства, когда выдалось у Б. В. редкое окно между вседневными обязательными занятиями и он зашел в музей, чтобы отдохнуть и отвлечься.

Аргументация квалифицированного экскурсовода не вполне его убедила. «Большая выразительность» не могла быть единственной причиной отступления от истины, утвержденной, казалось, в последней инстан­ции. Начались размышления, попытки искать общую причину; ощущалась неясность исходных понятий, необ­ходимость навести порядок.

При широком диапазоне интересов и гигантском объеме поглощаемой информации Борис Викторович всегда умеет очень четко находить и ставить задачу. Он сразу вычленил из огромной проблемы восприятия живописи частную, но совершенно новую и нелегкую задачу, свя­занную с геометрией и сулившую возможность матема­тического подхода. Возможно, этот случай был подбо­ром не ключа к замку, а замка к ключу, подбором за­дачи для реализации метода, нужного для того, чтобы возникла «пусковая ситуация». Не умей Б. В. быстро перестраиваться, он, наверное, прошел бы мимо не­скольких не очень обоснованных замечаний экскурсово­да. Но молниеносно сработал сканирующий луч, вы­хватил темную тропинку на перепутье исхоженных до­рог, а хорошо развитая интуиция сказала — иди! И он пошел, преодолев привычное, но ложное чувство ясности и задав себе вопрос: что представляет тот образ в со­знании художника, который переносит он на холст, картон, бумагу?

Я не вижу возможности изложить здесь содержание исследований Бориса Викторовича и его выводы. Я пы­тался лишь рассказать немного о нем самом — ученом, инженере, моем коллеге и товарище. Тем, кто заинтере­суется проблемой изображения мира на плоскости хол­ста, рекомендую обратиться к его монографиям.

 * *

Творческий путь Б. В. Раушенбаха — это яркий, но далеко не единственный пример диалектики научного мышления, часто уводящего ученого далеко в сторону от первоначально намеченных целей, но отнюдь при этом не нарушающего некий внутренний закон, опреде­ляющий сложный путь развития личности.

Помню те далекие годы, когда на первой доске пе­риодически проводившихся у нас в институте шахмат­ных турниров выступал будущий гроссмейстер Юрий Львович Авербах. В то время Юрий Львович строил далеко идущие планы в области нашей науки, дела с его будущей диссертацией были, что называется, «на мази».

Но жизнь диктует свои условия: настал момент, когда научная деятельность Ю. Л. Авербаха вступила в противоречие с перспективой его спортивного роста. Предстоял Стокгольмский турнир, решающая встреча с гроссмейстером Штальбергом. Победа в предстоящем турнире сулила Ю. Л. Авербаху титул гроссмейстера, но требовала напряжения всех его творческих сил.

Когда Юрий Львович захотел узнать мое мнение от­носительно возможностей «измены» задуманной им дис­сертации, я привел ему чисто арифметический довод! кандидатов наук существует не одна тысяча, а грос­смейстеров шахмат — менее ста. Не берусь судить, в какой степени этот довод повлиял на сделанный им вы­бор. Для меня важнее другое: став известным гроссмей­стером, Ю. Л. Авербах науке все же не изменил. Он на­шел в ней иную грань, позволившую соединить склон­ность к исследованиям и увлечение шахматами. Юрий Львович работает над книгой по истории шахмат. В ка­честве первоисточников ему приходится использовать древние рукописи на санскрите (Индия) и на фарси (Иран). Связав историю шахмат с процессом становле­ния научного мировоззрения, Ю. Л. Авербах пришел к выводу, что шахматы стимулировали критический пере­смотр господствовавших с древних времен фаталистиче­ских концепций, провозглашавших предрешенность всех происходящих в мире событий. Именно шахматная игра наглядно иллюстрировала возможности изменений их хода, обусловленные либо свободой воли, либо вмеша­тельством «его величества случая», вносящего в ход со­бытий неожиданный поворот. Отказ от фатализма был необходим для последующего развития научных теорий, основанных на анализе причинно-следственных связей явлений с учетом их вероятностных свойств.

Подобно тому как Б. В. Раушенбах сумел найти ма­тематический подход к изучению произведений искус­ства, Ю. Л. Авербах совместил историю науки с исто­рией шахмат, обнаружив новое интересное поле для науковедческих исследований.

Абсолютный слух

Царившая в стенах нашего института раскованная твор­ческая атмосфера создавалась во многом благодаря юмору, поэзии, игре и помогала решать новые и важ­ные научно-технические задачи.

Мой друг и коллега Гриша Г. никак не мог получить разрешение на уход в аспирантуру МАИ, в те годы его просто не отпускали с работы. Что он только не при­думывал! Однажды начальник поручил ему проверить свою теорию на опыте. Заходит он через пару дней в комнату — Гриша сидит и аккуратно маленьким цирку­лем кладет точки на теоретическую кривую.

— Вы так быстро провели эксперимент? — спраши­вает удивленный начальник.

— Зачем? — отвечает Гриша.— Я просто верю в ва­шу теорию.

Тогда его отругали, но еще все-таки не отпустили. Это произошло позже, когда он написал научный отчет в стихах. Боюсь, что это научно-поэтическое творение будет утрачено для будущих поколений, помню только рифму «начальник — паяльник».

После окончания аспирантуры Гриша вернулся об­ратно в институт и защитил диссертацию. Да, в нашем институте работали люди с нетривиальным мышлением. Будучи еще студентом МАИ, который некоторые остря­ки именовали «вокально-театрально-спортивным инсти­тутом с легким авиационным уклоном», тот же Гриша как-то не подготовился по сопромату и попросил у пре­подавателя разрешения уйти с семинара.

— У вас есть уважительная причина? .

— Да, я должен присутствовать...ну в одном месте, где будет решаться вопрос о моем авиатурне по Европе.

— Хорошо, идите, но принесете оправдательный до­кумент.

На другой день они встретились в коридоре.

— Ну как ваш вопрос?

— Решился отрицательно...

— Сожалею. А оправдательная справка?

Гриша предъявил билет лотереи Осовиахима: он вче­ра присутствовал в Колонном зале на очередном тира­же, и первый выигрыш действительно предусматривал полет на самолетах по Европе. Гришу спасло лишь чув­ство юмора преподавателя и высокие отметки.