Чтение онлайн

Склонность к шутке не помешала Грише стать впо­следствии вполне серьезным научным работником.

После периодов напряженной работы наступает обычно разрядка. Не помню, кто именно из современни­ков Пушкина вспоминал, как, закончив «Бориса Году­нова», Александр Сергеевич бегал вприпрыжку по ком­нате, радостно восклицая: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»

У нас в коллективе «искусство разрядки» достигало высокого уровня. Менялись лишь формы. Одно время общепризнанной формой была игра в составление слов. Кто-нибудь предлагал вниманию остальных любое длин­ное слово. Побеждал тот, кто из букв этого слова мог составить наибольшее число различных слов. Чемпио­ном безоговорочно признавался Владимир Иванович Скобелкин (тогда кандидат, а ныне доктор технических наук) — человек одаренный не только в науке, но и в далеких от нее областях.

Не миновала нас и лихая бурсацкая забава: чем-то «не угодившего» человека хватают четыре дюжих мо­лодца, вмиг переворачивают и ставят на голову — в со­стояние совершенно беспомощное. Спасибо, хоть дер­жат и не дают упасть...

Кому-то, возможно, подобные шутки покажутся странными и неуместными: «Солидные люди, ученые, а ведут себя, как школяры...» Однако, будучи учеными, «солидными людьми» мы тогда еще не были. Нашему руководителю, еще не профессору, Абрамовичу было около тридцати, а мы и того моложе. А главное, жили мы напряженно, много работали, недоедали, недосыпа­ли — почти все так жили в то трудное военное время,— и «студенческий дух» помогал нам и переносить тяготы и отдыхать. Молодость есть молодость несмотря ни на что — отсюда то шалости, то стихи...

Появился у нас новый сотрудник — стройный, с пра­вильными чертами лица, с кружочком ранней «тонзу­ры», попросту с естественно полысевшей, а не выбритой Макушкой и такой же ранней сединой. Мы увидели в нем чеканное лицо библейского персонажа Иосифа Фла­вия в описании Л. Фейхтвангера. То ли нам показалось, что он глянул надменно, едва поздоровался, то ли так оно и было — новички ведь нередко бывают либо излишне робки, либо, напротив, высокомерны, но это не более чем защитная маска,— словом, созданный нашим во­ображением Иосиф Флавий многим из нас «не глянул­ся». Дня через два он подвергся сначала «боевому кре­щению»— те же четыре дюжих молодца поставили его все-таки на голову... А потом Клячко сочинил задири­стую эпиграмму:

И он вошел — Иосиф Флавий,

Немного лыс, немного сед.

Тернистая дорога к славе

Уже оставила свой след.

................. ..............................

И он ушел — Иосиф Флавий,

Но только головою вниз.

Тернистая дорога к славе,

Судьбы извилистой каприз!

Кажется, именно с этой эпиграммы началось едва ли не повальное увлечение поэзией. На рабочих столах появились томики Маяковского, Пастернака, а кое у кого и Есенина. В меру сил и сами начали упражняться в стихосложении, сначала пародии и эпиграммы друг на друга, а затем и посвящения каким-либо событиям и датам. Постепенно добрались даже до лирики.

Мне Скобелкин посвятил лирико-иронические стихи о нереализованной идее улавливания капель в паутину. Остались в памяти лишь эти строки:

...Он знал, что в жизненной путине

У каждого свои пути,

Но знал ли он, что в паутине

Ему решение найти?

А вот отрывок из эпиграммы Клячко на Скобелкина:

С высот принципа Гамильтона,

Забыв порой наук азы,

Он утверждает беспардонно,

Что мир — суть капля и пузырь.

Но без любви на свете серо...

И вскоре убедился он,

Что, кроме Гамильтона — сэра,

Нужна и леди Гамильтон.

Последние две строчки требуют, вероятно, «истори­ческого комментария». Дело в том, что именно тогда, когда Клячко писал свою эпиграмму, на советских экра­нах шла английская кинокартина «Леди Гамильтон». Вот Клячко и «обыграл» две фамилии — героини филь­ма и выдающегося ирландского математика Уильма Роуана Гамильтона (1805—1865), труды которого сыгра­ли первостепенную роль в развитии гидромеханики и гидродинамики.

Увлечение поэзией длилось довольно долго, но и эта волна схлынула. На смену поэзии пришли шахматы, на блиц-турниры с часами уходил весь обеденный перерыв. Только меня поэтическая волна несла все дальше и дальше. Еще со школьных лет обнаружилась «стихо- устойчивость»: я мог неутомимо, днями читать и буб­нить стихи, «хорошие и разные» Но всегда оставался Блок. Блок и стал ключом к пониманию других поэтов. Я начал вчитываться в Пастернака, как в научную ра­боту, мне было недостаточно, что он нравится, притяги­вает,— хотелось понять, почему, в чем суть его магии... Никак не думал, что доведется мне нежданно-негадан­но на какой-то миг соприкоснуться с Борисом Леонидо­вичем.

В молодости привелось мне постучаться в литера­турную дверь, она слегка приоткрылась, но потом жизнь отнесла меня в другую сторону. Однако мысль снова и понастойчивей толкнуться в эту дверь изредка возвращалась, правда, чем далее, тем реже. Довольно напряженная работа оставляла не слишком много вре­мени для размышления о моем призвании, я еще по давней привычке иногда кое-что набрасывал, заполнял записные книжки, отцеживая в них планктон повседнев­ных наблюдений. Я считал все это некой хронической затянувшейся болезнью и придумал в утешение следую­щий тезис: «Если я до сих пор не изменил свой жизнен­ный путь и еще не в литературе, значит, и не надо, про­сто нет достаточных способностей. Если бы способно­сти —- сами пробились бы наружу»,— И вдруг неожиданно для меня самого перечитанные и заново пережитые стихотворения Б. Пастернака побу­дили меня обратиться к Борису Леонидовичу с письмом. Я написал кое-что о себе, о своих раздумьях и сомне­ниях, об исканиях другого профессионального пути. Мало того, я, подобно чеховскому гимназисту, возвра­тившему учителю звездную карту со своими поправка­ми, позволил себе еще и покритиковать его стихи.

Прошло некоторое время. Я рассудил по здравому размышлению, что ответа на столь странное и, возмож­но, неуместное послание ожидать не следует. Слегка сконфузясь и поругав себя за легкомыслие, я забыл о своем поступке. Спустя год я получил ответ. Это было поразительно: Пастернак переживал тогда нелегкие го­ды, а ожидал, вероятно, еще более трудных...

Его письмо оказалось удивительно откровенным, по­ражало бережным отношением к незнакомому человеку, душевной зоркостью и проницательностью (оно было очень личным для нас обоих, и я не могу привести его полностью...).

15 дек. 1953 г.

Глубокоуважаемый тов. Волынский!

Вы, наверно, уже забыли о своем письме, написан­ном около года тому назад. Я тогда же решил обяза­тельно ответить Вам. Но я был очень занят. Последнее десятилетие я пишу для себя, себе в убыток, не для пе­чати — и, значит, вдвойне дорожу временем, чтобы уко­ротить свой отход от заработка и оправдать потерю времени действительно сделанным делом.