Чтение онлайн

Это попутно ответ на один из Ваших вопросов: «сто­ит ли Вам толкаться в литературную дверь».

Ваше письмо написано очень живо, Вы умеете мыс­лить связно и интересно... все это — благо, счастливый дар, который все равно участвует в движении и ходе Вашей судьбы и жизни независимо от того, пересматри­ваете ли Вы свой выбор призвания или не пересматриваете. Вы инженер, ученый, у Вас есть знания, пользуй­тесь же ими и радуйтесь им.

Наше время наложило ложный налет профессиона­лизма на многое, что совсем не обладает такой обязательной определенностью. Ваш случай, который Вы, хотя и шутливо, представляете примером хронической болезни, есть случай настоящего умственного и душев­ного здоровья, которого пожелаю Вам и в дальнейшем.

Мне нельзя затягивать ответа Вам, потому что и сейчас у меня нет времени.

Только еще одно замечание. Вы говорите обо мне: «Вот Вы неповторимым поворотом, ярким неожиданным образом взволновали читателя, обострили слух и зре­ние, он узнает мир заново, он стал богаче, и это достав­ляет чувство радости. С этим чувством он идет за Вами и ждет — вот его обостренному чувству откроется что-то главное, что-то значительное, но иногда этого не проис­ходит». Совершенно правильное наблюдение. Это один из моих ранних недостатков, которые вызывают во мне двойственное отношение к моим прежним книгам, отче­го я и отказался в этом году от переиздания избранного моего однотомника, поставленного в планы Гослитизда­та на 1955 год. Серьезность Вашего письма очень по­нравилась мне. От души желаю Вам удачи в любом из Ваших начинаний.

Всего лучшего.

Ваш Пастернак.

Я долго жил под впечатлением письма. Перечитывал его. Письмо было написано простым школьным пером «№ 86» (в те годы употреблялось такое, а самопишу­щих ручек Пастернак не признавал). Запомнился по­черк «летящих журавлей». Нет, Борис Леонидович мне не советовал менять профессию, и не только из-за моих личных качеств. Его письмо пробило скорлупу моей ограниченности и заставило серьезней поразмыслить о вещах более важных и сложных, чем проблема лично­го выбора...

На этом, собственно, можно было бы и закончить краткую историю моего несостоявшегося личного зна­комства с Борисом Леонидовичем Пастернаком, если бы с давних лет в моей памяти не сохранился один, еще более ранний эпизод.

Вскоре после окончания Великой Отечественной вой­ны мне вместе с группой наших сотрудников довелось присутствовать в Московском Доме ученых на поэтиче­ском вечере Пастернака.

По установившейся традиции после чтения стихов и ответов на вопросы, заданные в письменном виде, мы со всех сторон обступили поэта, чтобы продолжить взволновавший всех нас разговор.

— Как вы считаете,— спросили Пастернака,— кто из поэтов сумел лучше всех рассказать о прошедшей войне?

Ответ последовал сразу:

— Твардовский. В поэме «Василий Теркин».

А после минутного размышления Борис Леонидович добавил:

— Твардовскому удалось это сделать потому, что ему дарован абсолютный поэтический слух. Поэт, ли­шенный такого слуха, подменяет живую народную речь диалектизмами. Собирает по крохам, записывает, а в результате вместо живой речи — фальшивая смесь из псевдолитературных и псевдонародных выражений и слов. У Твардовского совершенно иначе. Ни одного фальшивого звука. Поэма «Василий Теркин» — это не только произведение. Это сама жизнь.

Наша память, к сожалению, несовершенна. Не руча­юсь, что мне удалось воспроизвести этот ответ Пастер­нака дословно, но я постарался донести его смысл. Мысль о том, что абсолютным слухом могут обладать не одни лишь выдающиеся музыканты, показалась мне чрезвычайно глубокой. Может быть, именно эта мысль породила во мне доверие к Пастернаку и спустя не­сколько лет побудила меня обратиться к нему с письмом.

Опыт подсказывал мне, что абсолютным слухом дол­жен быть наделен и настоящий ученый.

Однажды я докладывал о результатах своих опытов ученому, под руководством которого проработал многие годы.

— Повторите, пожалуйста, как происходил опыт и как вы вычисляли средний диаметр капель.

Я повторил.

— Спасибо, теперь мне все ясно. В первый раз вы упустили важную подробность (он изложил ее), и ваши выводы непонятны. Вот эти результаты измерений сом­нительны потому, что...

Я повторил опыт с учетом того, что он сказал. Ре­зультаты измерений стали другими. Способность моего научного руководителя увидеть ошибку в результатах эксперимента была сродни абсолютному слуху музыкан­та, позволяющему обнаружить в исполнении музыкаль­ного произведения малейшую фальшь.

Истина прежде всего

В институте произошло важное событие: директором на­значили академика Мстислава Всеволодовича Келды­ша. Он стал знакомиться с научными направлениями и работниками. Мне предстояло сделать ему доклад.

Келдыш пришел к нам из ЦАГИ, овеянный славой одного из самых молодых (профессор в 27 лет!) и та­лантливых ученых. Он уже был лауреатом Государ­ственных премий, одна из них была присуждена за ре­шение задачи флаттера, которую в свое время поставил перед ним крупнейший аэродинамик С. А. Чаплыгин.

По мере того как возрастали скорости самолетов, проблема флаттера становилась все острей и острей. Самолеты разрушались в воздухе от внезапно возникав­шей вибрации крыльев, и многим летчикам стоило жиз­ни это загадочное тогда явление. Проблеме флаттера посвящались специальные научные форумы. Рассказы­вали, будто на приглашение принять участие в одном из таких форумов знаменитый математик и корабле­строитель А. И. Крылов ответил: «Приехать не могу, что такое флаттер, не знаю». После опубликования тео­ретических исследований М. В. Келдыша можно было сказать, и «что такое флаттер», и «как с ним бороться», и даже «как его можно победить».

О силе и быстроте мысли профессора Келдыша складывались легенды. Как-то в МГУ шел научный семинар по теории крыла и винта самолета. Его вел видный аэродинамик, профессор В. В. Голубев, он изла­гал сложное доказательство известной теоремы о пара­боле метацентров профиля крыла: геометрическое место точек приложения равнодействующей аэродинамических сил на профиле при различных углах атаки (наклонах крыла) представляет собой параболу. На задней парте сидел молодой аспирант Келдыш. С плотно исписанной доски записи стирались уже несколько раз, в аудито­рии все взмокли, следя за ходом мысли профессора. В конце он сказал, что эта замечательная теорема, по всей видимости, имеет общий характер, но пока ее с трудом доказали для двух профилей. Для самолетов, имеющих несколько крыльев (полипланов), скорее все­го, тоже будет парабола, но вопрос очень сложен, ре­шить его теоретически никому еще не удалось.

В конце семинара Келдыш скромно попросил слова. Он вышел к доске и тихим голосом, в нескольких лако­ничных фразах и формулах дал простое и остроумное доказательство общей теоремы.

Теорема Келдыша! Казалось, так недавно я изучал ее в университете. Живой классик! Мы ходили с ним по одним коридорам довоенного МГУ, но для меня, сту­дента, он был персонажем иного, хрестоматийного мира.

...Войдя в просторный кабинет директора, я на секун­ду приостановился и глубоко вдохнул, словно мне пред­стояло проплыть под водой приличное расстояние от две­ри до его стола. Молодо выглядевший М. В. Келдыш с глянцевито черным крылом волос, слегка пробитых трассами первого серебра, с угольно-карими глазами был красив, что подтверждалось авторитетным коллектив­ным мнением женской половины нашего института.