Чтение онлайн

Не сговариваясь, мы повернули к домику. Хотя мы и отошли от него не так далеко, пришли мы уже насквозь мокрые.

Британия ушла переодеваться. Виктор утащил нас с доктором в бар и стал что-то соображать.

–  Я вам сейчас дам попробовать очень вкусную и полезную вещь. Я любил это в свое время. Сейчас-то нельзя, - болтал он.

–  Сочувствую, - хищно улыбнулся доктор.

–  Я не сказал бы, что мне так уж и плохо, - весело пожал плечами Виктор, - Я сделаю на вас двоих.

Вопроса, почему мы должны сидеть и смотреть, у меня не возникало. Я не знала Виктора до болезни, когда его еще звали по-другому. Во время болезни, доктор часто становился свидетелем его творческих порывов, а потом и я имела честь не только смотреть, но иногда и участвовать в них, в качестве мишени, в которую кидали черновики. В меткости я Виктору отказать не могла.

Со временем Виктор так привык к присутствию кого-то рядом в тот момент, когда он творит, что это стало неотъемлемой частью его творческого процесса.

Спустя двадцать минут всевозможных и различных манипуляций, мой возлюбленный подал нам глинтвейн. Отменный, самый вкусный из всех - глинтвейн.

–  А ты знаешь толк, - довольно улыбнулся доктор, попробовав.

Виктор лишь скромно улыбнулся из-за моего плеча.

–  Спасибо, очень вкусно.

–  Пей, радость моя, - Виктор тайком поцеловал меня.

Спустилась Британия, они с Виктором в пику нам пили чай. Когда все согрелись, а мы с доктором еще и сомлели, Британия вспомнила, что до отъезда осталось всего три дня. В честь этого доктором была извлечена, какая-то настольная игра, в которую мы играли почти всю ночь.

Заточение наше на море окончилось. Все мы погрузились в житейскую кутерьму. Теперь доктор отдыхал на работе. В первый же день после отпуска он навестил всех своих больных, каждому уделил внимание, с каждым побеседовал. Это было скорее потому, что доктор соскучился, а не из служебных надобностей. Что умеет доктор, так это сочетать приятное с полезным.

У меня все было тяжелее. Из-за перипетий с людоедами, пропажи Виктора и прочих неприятностей мне было откровенно не до учебы. Какой диплом, у меня дай бог была бы написана первая глава!

Еще когда доктор понял, что по мне плачут горючими слезами антидепрессанты, то лично занимался моим академическим отпуском. Хорошо, что его приятельские отношения с деканом, распространялись на работу последнего. Меня согласились оставить на очном отделении.

В запасе у меня было два месяца и целое лето. Однако, я настолько разучилась учиться, что браться за учебу снова не хотелось.

Доктор слишком был занят детьми и больными, что не присматривался ко мне. А я выполняла ту же работу, что и до того, не привлекая к себе внимания.

–  Дитя мое!
– ван Чех в один из злополучных обедов вдруг вспомнил о моем существовании, - Ты там теорией занимаешься?

Я смотрела на гигантскую клубнику, служившую нам чайником, ища выражение помягче.

–  Не смори на нее. Она - чайник… А чайник - плохой помощник. Смотри на меня, - в голосе доктора появились мягкие гипнотические интонации.

Я опасливо перевела взгляд на доктора, мне стало как-то жутко стыдно. На меня смотрели две пары докторовых глаз: одна пара с портрета, другая настоящая. И кто додумался переставить стол с чайником поближе к двери!

Первая, портретная, пара глаз смотрела на меня иронично и добро, как обычно доктор смотрел на своих больных. Вторая, хоть и имела примерно тоже выражение, но отличалась тем, что на дне скакали чертики уже готовых реплик. Доктор знал, что я скажу и готов был парировать. Ван Чех в тот момент напоминал очень усердного ученика младшей школы, препарирующего лягушку.

–  Перестаньте, наконец, так смотреть!
– захихикала я, краснея.

–  Тебе никакого осциллографа не надо, - улыбнулся рассеяно доктор, - Правда сама так и прет. Не занимаешься?

–  Нет.

–  Плохо. Даже я книжки читаю, за всяческими новинками слежу. Кто, как и к какому месту приложит старую теорию, чтобы получить новый результат. А уж тебе-то?!.

–  Я устала…

–  Много всего было, - назидательно сказал доктор, - Но я тебя не для того брал и воспитывал, чтобы растить бездарность! Ты хотела стать доктором? Будь любезна - пиши диплом!

–  Вы даже на детские психопатии согласны?
– Я попробовала изогнуть бровь, как доктор.

–  Ну, издевайся-издевайся, - почмокал доктор, - только будь уверена, что по детским психопатиям я тебя спрошу по полной программе. Так что возьми лучше делирии.

Я покривилась.

–  Нет, я ее плохому учу, а она еще и не довольна!
– бурно возмутился доктор, - Я же не люблю алкоголиков, так? Вот и диплом твой читать не стану. Но, правда, тут есть одна заминка. Декан-то все равно прочтет… Вот он по делириям спец. Хотя и разочаровался порядком в жизни, но в теории тебе врать не даст.

–  Застращали - сил никаких нет, - рассмеялась я.

–  А ты только поняла, с кем имеешь дело?
– довольный собой, доктор откинулся на спинку стула.

–  А чего вы себе новое кресло не принесете?
– решила перевести разговор я.

–  Ты мне тут на посторонние темы зубы не заговаривай, - доктор лениво, что-то черкал левой рукой в картах, - И учти, Брижит, я абсолютно серьезен! По поводу диплома, я имею в виду.

Мне стоило больших усилий не покатиться со смеху. Потому что сама по себе фраза: "Я абсолютно серьезен" из уст доктора - оксюморон. А сказанная с убийственной иронией, да и еще когда доктор улыбается и строит глазки исподлобья - восхитительное зрелище!

–  А на счет кресла, - доктор, как-то сразу "погас", - второго такого нет. Ты не понимаешь, это была почти любовь… Когда ты садишься и понимаешь, вот оно то самое кресло!
– доктор был меланхоличен.

Я недоумевала: неужели люди могут испытывать такие нежные эмоции по отношению к креслу?

–  Да, я сентиментален!
– отозвался доктор, даже не глядя на меня.

–  Да, я ничего…

–  Знаю, я твое ничего, - буркнул доктор, - ладно, Бри, иди, работай, дитя мое. Только помни, о чем я тебе сказал. Я не Пенелопа, я повторю, но все-таки самостоятельность лучший показатель зрелости личности.

–  Сразу видно, что вы теорией занимаетесь, - съязвила я, поднимаясь.

–  А тебе бы все шуточки шутить и чаи гонять, да на доктора любоваться. Иди, работай, - рассмеялся ван Чех.

Спустя полчаса самой нудной в мире работы с архивом меня вызвали к зав. отделением. Ван Чех был деловит и озадачен. Перед ним сидел молодой мужчина, лет тридцати на вид. Лицо его было алым, уши бордовыми - это поразило меня в первую очередь. Специфический цвет лица контрастировал с соломенными волосами. Больной сидел, повесив голову. Вдруг он всхрапнул.