Неподдающиеся
Шрифт:
Когда я женился на моей теперешней дорогой Лене. Леонид Осипович сразу же проникся к ней большим дружеским чувством. И однажды сказал:
— Как я счастлив за Оню: раньше он был Райкин, а теперь — Ленин!
Перед нашим уходом из Одессы на Кавказский фронт повстречал я знакомого парня из оперативного отдела. Идет по Дерибасовской и хохочет.
— Ты что?
— Ой, не могу! Посмотри, что эта старая еврейка написала на справке о выезде за границу! — И протягивает мне стандартный, отпечатанный на машинке вопросник: Имя?.. Фамилия?.. Куда собираетесь выехать?.. Есть ли родственники за границей?.. Имели ли сношения с иностранцами?..
Смеющийся таможенник указывает мне на последнюю графу. Там корявым почерком карандашом написано: «Один раз, и то с греком».
В 1979 году я с Леночкой был в Париже по нашим творческим делам — готовили сценарий «Анна Ярославна». И, естественно, навестили моих родственников Розенталей.
Обедаем у Люсиль — моей троюродной сестры. Народу — много. Кроме родни — жених дочери Люсиль.
Слово за слово, и я, дабы развеселить компанию, рассказываю вышеупомянутый эпизод… Наступило неловкое молчание. Наконец, мой сосед по столу тихо сказал мне на ухо:
— Жених — грек!..
Возвращаюсь к событиям Гражданской войны.
В Баку мы пришли 28 апреля 1920 года.
Сергей Миронович Киров — член Реввоенсовета — приказал всем штабным работникам опечатать винные склады: интервенты и мусаватисты оставили огромное количество алкогольных напитков, в расчете на то, что вошедшие в город красные напьются и причинят местному населению много бед.
Меры были объявлены самые строгие: за распитие водки или вина — вплоть до высшей меры наказания.
Выполнив предельно точно свою задачу, я не удержался и для себя лично все-таки прихватил граммов двести абсолютно чистого спирта.
И он очень пригодился: в Баку тогда жили чудесные люди — мои добрые знакомые: Владимир Швейцер, опытный журналист, пишущий под псевдонимом Пессимист и уже в ту пору известный режиссер Театра миниатюр Давид Григорьевич Гутман.
У этих двух моих друзей имелась отличная закуска, но не было ни капли того самого…
Узнав, что я таковым располагаю, в номере гостиницы «Ориенталь», где жил Гутман, был организован ужин. Мои товарищи пригласили трех очаровательных балерин из местного оперного театра, и я поставил на стол мои разбавленные 200 граммов.
Пир начался. Не успели выпить первую рюмку за встречу и закусить, как резкий стук заставил нас вздрогнуть!..
Хозяин так быстро открыл дверь, что я даже не спрятал злополучный графин с белым напитком.
На пороге стоял местный страж порядка, а за ним два наших красноармейца с винтовками наперевес.
«Господи! — подумал я. — Пройти живым войну и так бездарно погибнуть?! Да еще в двадцать лет!..»
И, опустив голову, стал ожидать своей участи: ведь приказ Кирова был предельно точен.
Местный, очевидно старший в этой команде — уже вынимал из кобуры свой маузер. Глядя на нас, он грозно спросил:
— Пьянка? Да?!
— Нет! Нет! — залепетал Гутман. — Нет!
— Тогда бардак? Да?! — последовал не менее грозный вопрос.
— Да! Да! — радостно закричал Давид Григорьевич. — Вы же видите! — Он указал на наших дам. — Бардак!
Секундная пауза, после которой мы услышали решение нашей судьбы. Старший заявил:
— Бардак — можно.
И незваные гости ушли, а мы — были спасены.
На следующий день, счастливые, в той же компании, решили покататься на лодке по бухте.
Организатором этого маленького путешествия был все тот же Давид Григорьевич.
Он нанял шлюпку, сам сел за руль, Швейцер и я — на веслах, а наши дамы удобно расположились на корме возле рулевого.
День был чудесный. Нам наперерез шел парусник под персидским флагом, направлявшийся на юг.
Стоявшие у борта матросы кивали дамам, посылали воздушные поцелуи и — с сильным восточным акцентом — восторженно кричали:
— Женщин! Женщин! Женщин!!!
Наши дамы мило помахали соседям, и парусник, быстро удаляясь, продолжил свой путь.
На следующее утро в местной русскоязычной газете появилась статья Пессимиста. В ней повествовалось о морской прогулке. Оказалось, что в лодке нас было только трое мужчин (о дамах автор не упомянул!). А о встрече с парусником было сказано следующее: «У борта стояли персы-моряки. Видя красный флажок на корме нашей лодки, эти полурабы судорожно махали нам руками, восторженно при этом крича: “Ленин! Ленин! Ленин!”»
Еще о Баку того времени. Я решил побриться и зашел на рынке в парикмахерскую. Это был маленький шалаш, в котором помещалось одно «кресло». Оно было свободно. Я сел и показал мастеру на свои щеки. Тот понял. Взял чашечку, насыпал туда горстку мыльного порошка, внимательно посмотрел на меня, потом плюнул в чашечку и начал размешивать содержимое кисточкой.
— Эй! — не сдержался я. — Ты что? Сума сошел?! Разве нет воды?
— Отключили, — объяснил мастер. — А тебе — уважение делаем. — Он кивнул в сторону красной звездочки на моей гимнастерке. — Другим — прямо в морду плюем!
От бритья я отказался…
На какое-то время я стал одним из порученцев Сергея Мироновича Кирова. Был у него еще один порученец, который очень меня «ревновал», и он — в категорических тонах — написал командующему, что нет резона держать двух порученцев и пусть Сергей Миронович выбирает. Письмо заканчивалось фразой: «Или я, или — Прут!».
Позже я ознакомился с резолюцией Кирова. Она гласила: «Или Прут».
В 1920 году член Реввоенсовета Кавказского фронта направил меня в Москву к Наркомнацу — Сталину — с письмом.
Когда вошел в приемную, секретарши не оказалось на месте, и я постучал в дверь.
— Войдыте! — раздался голос Сталина.
Я вошел, представился по-военному и передал ему в руки конверт. Не раскрывая конверта, будущий вождь всех народов поинтересовался, сыт ли я и устроился ли на ночлег.
Я поблагодарил. Ответил, что все в порядке. После этого Сталин углубился в чтение письма. Затем спросил:
— Просил ли товарищ Киров передать что-либо устно?
— Да, товарищ Народный комиссар! Тех, кто рисковал жизнью и героически боролся за освобождение Кавказа, несколько тысяч, а ВЦИК прислал только триста орденов Красного Знамени. Сергей Миронович просил вас похлопотать, чтобы наград дали больше.