Неподдающиеся
Шрифт:
— Хорошо. Передайте товарищу Кирову, что наше совместное заявление будет передано ВЦИКу. Уверен: просьбу удовлетворят. Идыте!
Я развернулся кругом и уже подошел к двери, как услышал тихое:
— Подождыте…
Я обернулся. После небольшой паузы Сталин произнес:
— Не знаю, может быть, то, что я скажу, вам пригодится в жизни… Помните: самое главное — принести пользу революции, а если какой-нибудь начальник канцелярии тебя не включит в списки, на это обижаться не надо. Вы меня поняли? Теперь — идыте.
Я запомнил это поучение на всю жизнь и впоследствии — не обижался…
В конце Гражданской войны, когда я командовал эскадроном, меня свалил свирепствовавший тогда сыпной тиф.
После выздоровления, покинул госпиталь и стал работать в Особой продовольственной комиссии Кавказского фронта. За свою грамотность занял высокую должность: стал начальником Транспортного управления (носил ромб — по теперешним временам это был чин генерал-майора) и начал печататься в армейской газете.
Первый мой — двухчастевый — фильм «Два мая» поставлен в эти же годы на Ростовской киностудии.
Запомнился эпизод, когда Сергей Миронович послал меня как знающего горы в аул Даргкох, поскольку я как-то рассказал, откуда родом мои предки… Надо было купить яблоки для раненых. Мне дали шофера и грузовик.
Приехав в Даргкох, я зашел в дом старейшины. Объяснил, что я праправнук известного и почитаемого здесь Сулеймана, сына которого русские нарекли Прутом. Рассказал о причине своего приезда и попросил продать мне машину фруктов для больных бойцов Красной Армии.
Приняли меня с почетом, накормили. Денег не взяли и нагрузили доверху грузовик целительными плодами. Я поблагодарил, сел в кабину, и мы тронулись.
Шофер, вероятно в зеркале, увидел, что происходит сзади. Кивнул мне и сказал:
— Взгляни-ка, начальник!..
Я обернулся и увидел странную картину: порог дома женщины тщательно скребли, поливая водой. А поодаль кто-то бил посуду, вероятно, ту, из которой я — «неверный», нерелигиозный — ел и тем самым осквернил ее…
В Гражданскую, да и после нее не раз мои пути пересекались с незаурядной личностью — Окой Ивановичем Городовиковым. Этот простой человек — полуграмотный калмык, но блестящий наездник — командовал кавалерийской дивизией.
Прошли годы, отгремела Гражданская, но Ока Иванович остался в армии и служил в Средней Азии.
И вот он получает командировку в Италию.
Уезжал туда из Москвы. Проводить Городовикова на вокзал пришли его бывшие подчиненные: Всеволод Вишневский и я.
Городовиков был в штатском и на наше приветствие приложил руку к… шляпе. Его спутник шепнул ему на ухо:
— Ока Иванович, вы носите сейчас штатский головной убор. К нему не нужно прикасаться рукой и отдавать честь. В виде приветствия надо снимать шляпу.
Ока Иванович шляпу снял.
В Италии же произошли следующие события: он — крупный советский военный — был приглашен на маневры гвардейского корпуса.
В нашем посольстве Городовикова одели соответствующим образом: он был в бриджах и крагах.
Следующим этапом оказалась встреча с лошадью, которую «советскому» приготовили итальянцы. Они решили подшутить над стариком и подвели к нему почти дикого коня — совсем необъезженного жеребца.
Ока Иванович поднялся в седло, и конь тут же стал на дыбы, а затем — ударил задом. Но это отчаянное животное не предполагало, что его седок родился в седле!.. Через минуту конь подчинялся любому движению всадника и нормально прошел круг манежа.
Городовиков слез и поблагодарил итальянцев:
— Спасибо! Лошадь очень хорошая и смирная!
Когда наш военачальник появился на маневрах, он увидел рядом с итальянским королем Бенито Муссолини.
Глава итальянских фашистов подъехал к Городовикову и предложил ему представиться королю.
Ока Иванович с переводчиком направился к Виктору Эммануилу III.
Вернувшись домой, он нам рассказал об этой встрече:
— Король у них невидный — маленький, такой же, как я!
— Представьтесь его величеству! — сказал мне Муссолини.
Я отрапортовал, что являюсь командующим Среднеазиатского военного округа.
— Это где? — спросил король.
— На самом юге Советского Союза, ваше величество!
— А какой там главный город?
— Ташкент, ваше величество!
Король весь засиял:
— О! Ведь там стоял лейб-егерский батальон моего имени! Что с ним сейчас?
Я подумал: «Чего мне обижать старика?..» И сказал:
— Он досе там стоит, ваше королевское величество!
Военные действия еще продолжались на востоке страны: там свирепствовали басмачи, разоряя кишлаки и грабя мирное население.
Меня с моими бойцами направили на борьбу с басмачеством в Среднюю Азию: наши войска уже считались пограничными.
Грозой тех мест — на границе с Афганистаном — был Джунаид Хан, отличавшийся особой жестокостью.
Мы напали на его след, догнали басмачей и… привезли Фрунзе голову бандита.
Командарм меня вызвал и, грозно размахивая картой, закричал:
— Вы понимаете, Прут, чем это грозит?!
— А что такое? Разве не следовало ловить и убивать этого зверя-басмача?!
— Я говорю о карте! Вы же на двести километров въехали на территорию Афганистана! Может возникнуть международный конфликт! Мы с этой страной не воюем! У вас же есть карта?!
— Извините, товарищ командующий… Я — неграмотный…
Фрунзе махнул рукой:
— Победителей не судят… Идите, но впредь обучитесь грамоте и читайте карту!
Наконец, военные действия прекратились на всей территории нашей страны. Она стала советской.
Заехав к родным в Ростов и приняв непосредственное участие в опечатывании фамильного сейфа в банке, я попытался устроиться на работу.
В городе существовала биржа труда.
Я, блистая своей парадной военной формой, подхожу к окошечку и… вижу в нем бывшего младшего помощника рабочего на ссыпке у деда Прута. Этот паренек за свою нерадивость получал там немало подзатыльников. Реакция оказалась адекватной.