Чтение онлайн

— Да-а… — заметил я. — Твой отец был прав, когда говорил мне: «Богат не тот, кто много зарабатывает, а тот, кто мало тратит!» Ты, моя «дочь», всегда будешь богатой!

Костя умер внезапно. Он страдал диабетом, но был еще полон сил, и смерть его оказалась абсолютно неожиданным ударом.

Анастасия позвонила нам ночью… Она, вероятно, что было естественным, ждала моего немедленного вылета на похороны, не представляя сложной и тягучей бюрократической машины нашего недавнего прошлого: чтобы попасть в Америку, следовало иметь официальное письменное приглашение. Его в течение 2–3 месяцев рассматривали бы в ОВИРе, затем, в случае получения разрешения на выезд, требовалась американская виза — это тоже заняло бы (возможно, несколько меньшее) время. И наконец, получение билета на самолет… Короче, попасть на похороны друга в тогдашней ситуации было нереально.

Мое отсутствие Анастасия восприняла очень болезненно, и наши отношения совершенно прекратились. На несколько писем с соболезнованиями вдова Кости не ответила, и я перестал ей писать.

От наших общих знакомых мы узнали и о других ударах судьбы, которые пришлось пережить этой женщине: на похороны не приехал не только я, но и крестница Гратцоса — Кристина. Возможно, ей помешала болезнь, но факт остается фактом.

Убитая горем, Анастасия машинально выбрасывает в мусоропровод небоскреба все свои драгоценности, которые хранила возле мусорного ведра; кроме того, завещанный ей Костей танкер — почти в ту же пору — терпит крушение и тонет…

Слава Богу, что у этой женщины была жива сестра и имелся дом во Флориде, где она, вероятно, по сей день находится.

Очень жаль моего друга — Костю! И жаль эту хорошую немецкую женщину, бывшую верной спутницей Гратцоса долгие послевоенные годы.

Расскажу два запомнившихся эпизода, связанных с приездом Анастасии Гратцос в Москву.

Со своей американской знакомой она решила посетить один из имевшихся тогда в Москве магазинов для иностранцев «Березка».

Несмотря на привилегированность и престижность такой точки советской торговли, стиль, свойственный большой части нашей молодежи шестидесятых — семидесятых годов, и пренебрежительное отношение продавцов к покупателям не миновали и этот магазин: несколько покупательниц терпеливо ждали, когда две продавщицы закончат свой личный, не имевший никакого отношения к их работе разговор.

Не привыкшая к подобной системе обслуживания, Анастасия решительно прошла за прилавок и, указав продавщицам на место покупательниц, сказала по-английски:

— Вы будете стоять там, а я — работать здесь!

Девушки не на шутку растерялись: дело могло кончиться скандалом, а терять столь престижное место работы не хотелось. Поэтому, извинившись, продавщицы быстро обслужили Анастасию и ее спутницу, в финале подарив им по значку с надписью «Березка», снятому со своей рабочей одежды.

Когда же Анастасия вернулась в отель, швейцар задержал ее, указав на значок:

— Проходить сюда могут только проживающие в отеле иностранцы!

Потребовалось вмешательство администратора, чтобы уладить недоразумение.

Второй эпизод носил затяжной характер, и будь то при жизни нашего «великого диктатора», мне наверняка приписали бы все возможные грехи, вплоть до шпионажа…

Дело в том, что в большом коктейле кровей моей жены течет и кавказская. Поэтому, когда, встречая гостей в лазоревом кружевном платье собственной вязки, Елена услышала восторженные комплименты Анастасии, она немедленно сняла с себя это платье и преподнесла гостье.

С того момента и началось!..

Костя и Анастасия, решив, что Елене не следует портить свои руки такой работой, захотели подарить ей вязальную машину. И… из Америки в Россию пошли телеграммы, которые в блаженной памяти тридцатые годы наверняка приняли бы за шифровки. Эти телеграммы, по 10–20 слов каждая, — я храню в своем архиве по сей день.

К примеру: «Мы считаем, что японские машины хороши, но лучше — фирма “Зингер”».

В другой телеграмме (я как раз собирался ехать в Швейцарию) говорилось: «Надо посоветоваться с мадам Сиордэ (женой Фреда Сиордэ — нашего соученика по Эколь Нувэль). Она поможет в Женеве выбрать машину «Зингер», которая выполняет много операций». И так далее и тому подобное.

Закончилось дело тем, что Костя перевел немалую сумму фирме «Зингер» в Женеве.

Когда я с дочерью Фреда Сиордэ зашел в магазин, та сказала:

— Чтобы вязать на этой машине, Елене придется приехать в Швейцарию и в течение месяца обучаться в фирме, как пользоваться этим агрегатом.

Сопровождавший нас работник Аэрофлота тоже смущенно заметил:

— Для вас, Иосиф Леонидович, мы, конечно, сможем освободить отсек в самолете… но как вы разместите эту трехметровую махину у себя в доме?! Ведь она предназначена для цеха большого завода…

Короче говоря, я угостил шикарным обедом служащих фирмы «Зингер» и получил наличными деньги, переведенные Костей из США за машину. Зная о горячем желании жены «утеплить» меня на зиму, я на эти деньги купил себе в Швейцарии дубленку, которая греет меня по сей день.

Чтобы не обидеть Гратцосов, мне пришлось съездить в Ленинград и оттуда привезти менее громоздкое, нежели у «Зингера», сооружение: вязальную машину отечественной фирмы «Нева». Эти две длинные коробки так и покоятся неоткрытыми то ли на антресолях, то ли под диваном: для «отдыха мозгов» жена предпочитает ручную вязку. Но на случай приезда Кости имелось доказательство, что их с Анастасией желание было выполнено и вязальная машина приобретена.

Однако больше увидеть ни моего милого друга, ни его жену нам так и не довелось.

В конце шестидесятых я стал ездить не только в Швейцарию, но и во Францию. В Париже, кроме Розенталей и близких мне Юдовичей, жил мой дядька Лёля Леонидов. В первые годы советской власти он был импресарио Художественного театра и вывозил его за границу. Потом — остался жить во Франции со своей женой, бывшей прима-балериной Киевского театра — Юлией Бекефи.

Несмотря на то что у них родился сын Константин — мой двоюродный (или троюродный) брат, старики очень переживали разрыв с Родиной. И уже в столетнем возрасте дядя Лёля одолевал меня телефонными звонками и телеграммами о том, что он хочет передать России свою (уникальнейшую) библиотеку по театру и ряд произведений живописи.

Министром культуры в семидесятые годы был Демичев. С его «разрешения» — за свой счет — я многократно мотался туда и обратно, чтобы вывезти эти книги.

Короче: из наших бесконечных телефонных бесед французское правительство узнало о предполагаемой акции и воспротивилось, мотивируя тем, что Леонид Леонидов уже давно — гражданин Франции.

С большим трудом удалось втолковать, что книги написаны на русском языке и имеют прямое отношение к русскому театру… Короче, подключилось наше посольство и… большая часть книг исчезла (между домом дяди и тогдашними деятелями советской дипломатии). В результате мне удалось доставить в Бахрушинский музей лишь малую толику богатейшей театральной библиотеки Леонидова. Ни о какой компенсации затрат на мои поездки поездом и полеты самолетом, конечно, не было и речи.

Единственной для меня «пользой» оказалось общение с Шагалом и Пикассо. С ними дружил дядя.