Неподдающиеся
Шрифт:
Так как оба художника терпеть друг друга не могли, то обеды бывали либо с одним, либо с другим.
Пикассо был более демократичен, менее расчетлив и больше мне нравился.
Обедаем втроем.
— Ну, как Москва? — спрашивает Пабло.
— Стоит на своем месте, — отвечаю.
— Говорят ли у вас обо мне?
— Как же! Чтут великого художника!
— А анекдоты тоже рассказывают? Только не этот, что сочинил Евтушенко…
— Какой именно?
— Будто сидит девица в кино. Сосед начинает лезть в темноте к ней под юбку. А девица тихо говорит: «Зря стараетесь! То, что вы ищете там — у меня за ухом! Я — модель Пикассо».
— Остроумно, но не очень…
— А вы знаете лучший?!
— Полагаю, что да.
— Давай, давай! — подбадривает меня дядя Лёля, уверенный, что племянник не разочарует.
— Приходит к вам покупатель. Естественно, дело было давно, до вашей всемирной славы.
— И что? Художник пишет полотно чаще всего для того, чтобы его продать.
— Я не закончил… Смотрит покупатель на предложенный вами холст и говорит: «Даю десять франков». — «Как?! — возмущаетесь вы. — Я только за холст заплатил двадцать!» — «Возможно. Но тогда он был чистым».
— Один-ноль в твою пользу, Оня! — Подвел резюме Леонидов.
— А кто-нибудь покупает мои работы?
— Конечно. Недавно мне предложили. Но это оказалось фальшивкой: так сказали искусствоведы.
— А что было на полотне?
— Цветы. И внизу подпись: П. Пикассо.
— И вы не купили?! Дурак!
— За что столь сурово? — спросил я.
— Вы же знаете, что я дружу с вашим дядей. Привезли бы картину сюда. Я бы на ней написал: «Это не Пикассо». И подписался бы: Пабло Пикассо. Вот вам и большие деньги!
— Два-ноль в твою пользу, — ткнул в художника пальцем дядя Лёля.
Когда Марк Шагал был в Москве, он подарил мне книгу со своими гравюрами.
— Подписать? — спросил Шагал.
— Нет, — ответил я. И зная о чрезвычайной скаредности великого художника, объяснил: — Тогда я не смогу ее продать!
Историю из юности Шагала, как и несколько его работ, мне передала моя мама. Наш родственник из семьи Собсовичей жил в Витебске и дружил с Шагалом не в лучшую для художника пору. Работы живописца были непонятны, и никто их не покупал.
Собсович, который сам занимался живописью, подал Марку идею:
— Дай мне несколько твоих работ. Я их «подправлю» и стану всем говорить: «Безобразие! Находятся же такие типы, что подделываются под Шагала!» Это — вне всякого сомнения, вызовет к тебе интерес и твои картины станут покупать!
Так началась слава Марка Шагала!
А теперь, когда не стало этого великого живописца, его наследница организовала «Фонд Шагала» и, чтобы поднять цену на оставшиеся в ее владении произведения (к сожалению, дочь унаследовала не лучшую черту своего родителя!..), она все, что не хранилось в музеях или не было заявлено в частных коллекциях при жизни Марка Захаровича, объявляет «фальшивками» и повелевает сжечь! Однако, как недавно выяснилось, одну из таких якобы подделок не сожгли и она, хотя и была изъята у владельца и ошельмована, находится… в запасниках этой дамы!
И еще о других
В старом здании нашего Центрального Дома работников искусств после Нового года и детских елок, когда кресла из зала выносили и освобождался весь партер, по бокам уставленный столиками и со свободной площадкой посредине, — мы в Старый Новый год — 13 января — устраивали для членов Президиума и их гостей «Посиделки». В эти дни — развлекали сами себя, часто выступая в ролях несвойственных. Так, Зыкина — плясала, кто-то из драматических артистов — пел. Короче — веселились…
В один из таких вечеров Сережа Образцов — мой сверстник и товарищ юных лет — рассказал об одной новогодней ночи с 1917 на 1918 год в Питере. Сидя в своей нетопленой квартире, они с мамой и братом дрожали в ожидании обыска: их предупредили, что большевики обыскивают квартиры всех «буржуев»…
Дрожали они потому, что в доме имелась шпага — «оружие»! А за это грозил расстрел. Шпага же находилась в доме потому, что папа — горный инженер по профессии — должен был облачаться при торжественных случаях в мундир со шпагой.
Ну, большевики пришли, сделали обыск, ничего предосудительного не обнаружили, и добрая дама — мать Сережи Образцова, предложила им — замерзшим солдатам и рабочим — чаю. Чай они выпили и ушли.
Я же потом ругал себя, что не дополнил этот рассказ Сережи, кляня себя за «л’эсприд д’эскалье» — «остроумие на лестнице», то есть что-то остроумное вспоминается, когда уже прошло время его высказать…
Мне надо бы продолжить рассказ Образцова. Что, мол, в тот вечер я мог тоже быть в составе отряда… И зашли мы в этот дом, потому что я знал: мадам Образцова непременно предложит чай, а мне очень хотелось пить! Но это конечно же была бы фантазия, так как именно в ту пору я был во Франции в Русском Экспедиционном корпусе…
Как-то — уже под вечер Юрий Карлович Олеша «перебрал». Я вывел его в вестибюль. Навстречу шел адмирал Холстовиков. Олеша, шатаясь, берет его за лацкан:
— Швейцар! Такси!
— Юрий Карлович, — с уважением к любимому писателю, обращается Холстовиков, — вы ошиблись. Я — не швейцар, я — адмирал…
— Тогда катер! — немедленно прореагировал Олеша. (К слову сказать, уже многие уважаемые мною конферансье и сатирики «переделали» этот факт и, не упоминая имен действующих лиц, рассказывают эту историю как анекдот…)
Однажды восторженный почитатель говорил Юрию Олеше:
— Когда вы назначили мне встречу в холле гостиницы «Москва», я был озадачен, так как прежде никогда вас не видел. Поэтому спросил у мужчины, который, мне казалось, ждал кого-то:
— Вы Юрий Олеша?
Тот мне ответил:
— Нет, увы!
Тогда с тем же вопросом я обратился к другому, а тот сказал:
— Нет, упаси Господи!
Это доказывает, что, по крайней мере, один из них вас читал.