Неподдающиеся
Шрифт:
Как я уже упоминал, в начале 60-х годов в Советский Союз приехал швейцарский журналист. Он прибыл по приглашению Иностранной комиссии Союза советских писателей для налаживания взаимосвязи между нашей и швейцарской литературной общественностью.
Совершенно естественно, зная о моем длительном проживании в этой альпийской стране, именно меня командировали на аэродром для встречи гостя.
Я встретил журналиста у трапа самолета, приветствовал на его родном языке, используя при сем несколько специфических женевских и лозаннских выражений. Когда мы добрались до Союза писателей, то были уже близкими друзьями, ибо я успел многое ему поведать о том человеческом кладе, который оставил в Швейцарии.
По возвращении на родину он опубликовал 12 репортажей, в которых дословно приводились мои воспоминания о жизни в Швейцарии, в частности, о дорогой мне Эколь Нувэль и многих моих друзьях и близких.
Последующие события развернулись почти молниеносно: в Союз писателей СССР прибыло письмо от директора Эколь Нувэль, в котором говорилось, что в этом учебном заведении существует закон или, вернее, твердо укоренившийся обычай: каждый окончивший школу обязан, если, благодаря Богу, он еще жив, предстать перед Советом учащихся и преподавательского состава с отчетным докладом о том, как он использовал полученные в школе знания.
В данном случае речь идет о 50-летии вступления в Эколь Нувэль учеников того класса, который окончил Жозеф Прут. А посему Совет просит направить Жозефа Прута, естественно за счет школы, в Швейцарию.
В Союзе писателей отнеслись несерьезно к столь необычному предложению.
Прошло всего лишь 12 лет после смерти Сталина, и мало кто из писателей ездил за границу, да еще, видите ли, «с отчетом»!..
Но тогдашний Первый секретарь Союза писателей — Алексей Сурков — посмотрел на предложение иначе.
Он сказал на Секретариате: «Неужели, вы не понимаете, что такая поездка — наш козырь! Прут успел многое сделать в области театра и кино, а это значит, что в советской стране можно плодотворно работать! Заслуга нашего коллеги заключается в том, что его фильмы и пьесы отображают жизнь простых людей без особого восхваления ушедшего в прошлое сталинского режима. Поэтому совершенно естественно, что Прут будет тепло принят литературными кругами Швейцарии. (К слову сказать, Сурков не ошибся, и впоследствии меня избрали членом-корреспондентом Общества писателей Женевы.) Я лично займусь организацией его поездки!» — завершил свое выступление наш Первый секретарь.
И действительно, на следующий день Алеша поехал в ЦК КПСС, и ровно через две недели я получил заграничный паспорт и билет до Женевы.
Суркову я рассказал, что по некоторым сведениям сестра моей матери, вышедшая замуж в 1908 году за соученика по Женевскому университету — доктора Леона Хельга, — по сей день проживает в небольшом городке Монтрё на берегу Женевского озера.
Сурков порекомендовал не останавливаться у родственников, а жить именно в школе. Тетю и ее семью можно лишь посетить (очевидно, сталинское прошлое все-таки влияло на моего товарища и он побаивался, что его обвинят в потворстве «связи Прута с иностранцами»),
В тот — первый — приезд на аэродроме Женевы меня встречали мои дорогие соученики по классу: Фредерик Сиордэ — заместитель Председателя Международного Общества Красного Креста; Ренэ Барбэ — главный архитектор Женевы и Фернан Трамбле — представитель американских банков в Швейцарии. Как помните, Фернан отозвался на статьи обо мне в швейцарской прессе письмом в Союз советских писателей, где он высказывал желание встретиться «с бывшим хулиганом Жозефом Прутом, который в школе разбил ему физиономию своими часами».
Когда самолет приземлился и я появился на трапе, одетый в новый плащ, а на моей голове красовалась каскетка, одолженная «для поездки в Европу» генералом Микулиным, — ветер, дувший в мою сторону, донес реплики:
— По-моему, он там — у них — тренер по боксу, — сказал Трамбле.
— Ну да! Ты так говоришь, потому что когда-то он разбил тебе морду, — заметил Сиордэ. — Мне известно, что он писатель для театра и кино.
— И возможно, дублирует Жана Габена. — Это уже произнес Барбэ.
— Вот я спущусь и скажу, кто из вас прав! — крикнул я, спускаясь по ступенькам.
Ах, как мы долго обнимались! Какая это была радостная встреча!
Чтобы читателю стало ясно, в какой обстановке существовали в СССР люди даже привилегированные (а к ним относились писатели и артисты), приведу без сокращения мой отчетв Союз писателей, ибо таковы были обязанности каждого, возвращавшегося из загранпоездки. Одновременно написанное проиллюстрирует встречу с моей второй родиной — Швейцарией — спустя много лет.
Итак, я докладывал:
«Дирекция и Совет бывших учеников Новой Школы Французской Швейцарии (Ecole Nouvelle de la Suisse Romande — ENSR) пригласили меня принять участие в праздновании 50-летия поступления в школу учеников моего класса.
Эту поездку я совершил, получив разрешение пребывать в Швейцарии 10 дней.
Я вылетел 2 октября утром по маршруту Москва — Прага — Цюрих — Женева, куда прибыл в тот же день. Бывший соученик, близкий школьный друг — вице-президент Международного Общества Красного Креста, отвез меня в отель “Рив-Рэн” в 50-ти метрах от его дома в местечке Ла Тур-де-Пэль (на берегу Женевского озера, между Вэвэ и Кларан), где для меня им был снят номер.
Почему друг не поселил меня у себя? Таково было распоряжение Иностранной комиссии Союза писателей СССР: останавливаться я имел право только у близких родственников или в гостинице. А так как мои тетя и дядя (Анна и Леон Хельги) были в отъезде — проводили свой отпуск на юге Швейцарии в Лугано — и возвращались к себе в Монтрё (10 километров от моего отеля) только 8 октября, я вынужден был выполнить приказ Союза и ввести моего друга Сиордэ, оплатившего номер, в большой расход!..
Конец дня мы провели в телефонных переговорах с дирекцией школы, Советом бывших учащихся. В ту пору из моего класса в живых остались: Фредерик Сиордэ, Фернан Трамбле и Ренэ Барбэ. За пределами Швейцарии: Вида Галиновска — профессор глазных болезней — Быдгощ (Польша); Пьер Дитерлан, Бернар Раппар — Франция; Рэмон Делор — миссионер — Того (Африка); Юрий Кирков — пенсионер — София (Болгария).
Кстати, о Фредерике Сиордэ. Со слов профессора Митерева — Председателя Общества Красного Креста СССР и его заместителя — Зои Сергеевны Майоровой, Фредерик Сиордэ — международный дипломат, всегда поддерживающий предложения советской делегации.
Узнав о том, что мы близкие товарищи, профессор Митерев сказал:
— Вы можете гордиться дружбой с таким человеком.
Счастлив подтвердить это: Сиордэ действительно умный, разумный и абсолютно доброжелательный к нам человек.
В субботу — 3-го — мы встретились в полдень у Сиордэ. Присутствовали: Сиордэ, Трамбле, Ренэ Барбэ и я. То есть все мои бывшие соученики, проживающие в Швейцарии. После долгих взаимоотчетов мы — уже под вечер — нанесли визит школе: обошли все классы, посидели за своими партами, проделали зарядку в гимнастическом зале и закончили тем, что прошли в здание интерната.
Был субботний вечер, педагоги отсутствовали, а ученики почти не обращали внимания на четверых седых чудаков, восторженно осматривающих спальни, столовую, душевую и комнаты, где готовят уроки.
Воспользовавшись любезностью кастелянши, мы позвонили господину Дантану — нашему преподавателю английского языка, старейшему педагогу школы.
Дома его не оказалось. Девяностолетняя супруга сообщила, что господин Дантан (а ему исполнилось 92 года!) по субботним вечерам — в порядке “общественной нагрузки” — работает в публичной библиотеке Лозанны.
Мадам Дантан сказала, что и она, и ее супруг будут очарованы, если вся наша четверка нанесет им визит. Мы договорились, что заедем за стариком в библиотеку, и тронулись в путь.
Встреча на площади Святого Франциска была удивительной: четыре седых человека, сдернув головные уборы, стояли навытяжку перед маленьким старичком, который разглядывал их с ироническим любопытством. Он произнес:
— Смотрите, каких славных малых я воспитал! Никогда не думал, что из вас получится какой-либо толк! Самым способным был Сиордэ. Затем ты, Жозеф (кивнул он на меня). Барбэ был отличным рисовальщиком — я даже сохранил один свой карандашный портрет, сделанный им. А Фернан Трамбле никогда не знал урока…
Тогда Трамбле обратился к Дантану на безупречном современном языке деловых кругов Нью-Йорка.
Старик усмехнулся и сказал:
— Я пытался научить тебя языку английскому. А ты — без моей помощи — изучил какой-то непонятный мне, американский. Но если на этом жаргоне тебя там понимают, не переучивайся!
Мы поехали к Дантану. Жил он в 10 километрах от Лозанны, у берега Женевского озера на третьем этаже старинного дома.
Старик выставил нам бутылку вина из своего собственного крошечного виноградника. Расстались мы около полуночи, счастливые, как малые дети.
Дантан взял на себя миссию договориться с дирекцией и Советом бывших учеников об организации моего доклада на общем собрании школы.
Воскресенье, 4 октября, и понедельник, 5-го, — на машине, любезно предоставленной Фредериком Сиордэ, я совершил путешествие по Западной Швейцарии, посетив города Фрибур, Мора, Бьенн, Делемон, Ля Шо-де-Фен, Невшатель, Ивердон. Вечером 5 октября состоялась встреча с Арманом Брюном — генеральным секретарем Общества “Швейцария — СССР”. Он предложил в пятницу — 9 октября — провести ряд мероприятий, а именно: выступить по радио, затем — пресс-конференция в Доме печати для журналистов Лозанны и доклад в Обществе “Швейцария — СССР”. Я согласился.
Во вторник — 6 октября — мы с Фредериком Сиордэ поехали в Женеву: заказывать билет на обратный путь. Посетили контору и дом нашего друга архитектора Ренэ Барбэ, а также бывшего директора нашей школы — Леопольда Готье.
По Женеве нас сопровождал Фернан Трамбле. Вечер закончили просмотром фильма “Покорение Запада” — сверхбоевика, в котором главным образом массами уничтожают индейцев.
Среду — 7-го и четверг — 8-го (до пяти вечера) я посвятил осмотру Швейцарской национальной выставки: ко всему русскому — от Суворова до В. И. Ленина — здесь относятся с подчеркнутым уважением.
В 5 часов вечера 8 октября я направился — через весь город — пешком в школу: старик Дантан известил, что меня ждут к шести часам в четверг.
Сначала в мою честь — бывшего ученика, который поступил в школу 50 лет назад — был дан концерт теперешними учениками, а затем — после ужина (меня пригласили за стол педагогов) состоялось мое выступление.
Я рапортовал моим старым учителям и молодежи о пути, пройденном после того, как я получил диплом — свою “путевку в жизнь”.
Поверьте, это было самое трудное выступление: никогда я так не волновался, никогда сердце так не билось. Казалось, сил не хватит дотянуть до конца!
Я рассказывал, как участвовал в Гражданской войне; как вступил на путь журналиста (сначала переводчика газетных статей из иностранной прессы, а затем — репортера и фельетониста); как начал с ученичества у сценариста Олега Леонидова; затем — о первых самостоятельных шагах в кинематографе; о первой пьесе для театра; о нашей большой и дружной семье работников литературы и искусства; о внезапном нападении гитлеровских полчищ.
Я сказал, что советские люди любят свою Родину не меньше, чем швейцарцы свою. А любить Родину больше швейцарца почти невозможно… Но я, мне кажется, любил свою Россию вдвойне: будучи верным ее сыном, я к тому же имел возможность в детстве видеть, как мои швейцарские педагоги беззаветно любят свой прекрасный край… Они и заложили во мне великий фундамент патриотизма. Они обучили меня разным наукам, разным языкам, которые так помогли мне на войне, когда Родине грозила смертельная опасность.
Не хотел долго задерживаться на военной теме. Рассказал лишь об одном эпизоде: мы принимали военную присягу у дуба, о ствол которого зондеркоманда гестапо разбила тысячи детских головок. А так как многие из нас сами являлись братьями или отцами, присяга наша была крепкой. Закончил я отчетом о своей работе послевоенного периода.
Когда смолкли аплодисменты, встал господин Лассер, бывший директор нашего интерната (86-ти лет), наш повседневный воспитатель. Он произнес:
— Мальчик мой! Когда-то Понтий Пилат сказал Христу фразу, которую я хочу повторить, обращаясь к тебе: “Ты победил, галилеянин!” А ты, Жозеф, победил потому, что не было случая, чтобы ученики нашей школы слушали кого бы то ни было больше десяти минут. Тебя слушали, затаив дыхание, ровно полтора часа. Сто пятьдесят мальчиков сидели не шелохнувшись, а вместе с ними, как завороженные, слушали и мы — педагоги, старые и молодые. Мы смеялись, когда ты вынуждал нас смеяться, и плакали, когда это нам приказывало сердце. И все потому, что все мы чувствовали лишь одно: ты говоришь правду!
И то, что я держу в руках книгу написанных тобой пьес, и то, что слушал твою речь, произнесенную на языке, которому я тебя учил (а говорил я почти без ошибок), заставляет меня поверить, что, выпустив в жизнь такого ученика, и я свою жизнь прожил недаром.
Затем поднялся господин де Мариньяк, директор школы в описываемое мною время. Он низко поклонился мне и сказал:
— Милостивый государь! Прошу вас, когда вы вернетесь в Советский Союз, поклониться ему так же низко, как поклонился вам я, и от моего народа поблагодарить ваш великий народ за то, что он спас мою маленькую страну от нацизма!
Еще один эпизод, о котором не могу умолчать…
Когда мальчики стали расходиться, ко мне подошел красивый юноша лет шестнадцати. Слезы текли по его бледным щекам, подбородок дрожал…
Я спросил у него взволнованно:
— Что с тобой, дружок?
Он пробормотал:
— Месье! Мой отец — немец и воевал против Советов! В будущее воскресенье я увижу своего отца и расскажу ему о встрече с вами. А у вас я покорнейше прошу прощения!..
Я обнял парня, расцеловал его, сказав, что наш народ самый добрый на свете и не питает ненависти и зла ни к какому другому народу. Мы ненавидели гитлеровский фашизм, а к великому немецкому народу, к трудовым людям у нас самое сердечное уважение.
Парень, счастливый, расстался со мной.
Когда меня провожали, все педагоги единодушно подтвердили, что у меня и моей страны теперь в Швейцарии почти 200 самых верных друзей — учеников и преподавателей Эколь Нувэль.
В пятницу 9 октября в 8 утра я покинул гостиницу и переехал в Монтрё, где меня ждали тетя и дядя, вернувшиеся накануне поздно вечером.
Встреча была радостной, омытой слезами: ведь я до 19 лет был сыном этим чудесным людям. А не виделись мы 46 лет!
Тете Нюсе — этой красивой женщине — было уже 80. Дяде — 82 года. Их дети жили отдельно и далеко от родителей: старшая дочь — Симон (52-х лет) — со своей семьей во Франции, а младший сын — Жан-Рок (47-ми лет) — на севере Швейцарии — в Делемоне.
Все утро мы провели вместе; пообедали в полдень, а затем поехали в Лозанну. Там мною был сделан двухчасовой доклад о современной советской литературе, поэзии и драматургии для “Радио Швейцарии” — на французском языке. Доклад полностью транслировался в двухсерийной передаче.
Во время часового перерыва я поужинал в “Рабочем доме” с членами Президиума и председателем Общества “Швейцария — СССР”; затем — вечером — большое информационное сообщение для активистов Общества на тему “Советские пьесы и сценарии”.
Беседа продолжалась и после моего доклада: задавались вопросы. Я старался отвечать с предельной точностью. Аудитория друзей нашей страны осталась довольна, потому что, как высказался председатель: “Докладчик хвалил не все подряд, отдавая должное хорошему, критикуя произведения слабые…”
Вернулся в Монтрё к своим.
В субботу — 10 октября — опять Лозанна, где состоялась длительная пресс-конференция в редакции “Ля Фёй д’ави де Лозанн” — самой распространенной газеты в Романской (франкоязычной) Швейцарии. Это не был доклад. Встреча строилась на вопросах и ответах. Я должен отметить: ни разу, ни на одном из всех собраний не было задано вопроса, который мог бы меня задеть как писателя Советской страны, оскорбить в той или иной форме достоинство гражданина СССР. На все вопросы, касающиеся Б. Пастернака, Е. Евтушенко, А. Вознесенского, И. Бродского я отвечал достаточно убедительно, чтобы дискуссия не разворачивалась.
Единственное, на чем пришлось задержаться, это на точке зрения многих советских людей об абстрактной живописи и… о твисте!
Ответ был краток: основным покупателем произведений живописи является государство. Как всякому покупателю в любой стране мира — ему предоставлено право выбора по своему вкусу. Наши государственные организации предпочитают приобретать для своих учреждений, клубов, театров, дворцов культуры и других общественных помещений произведения реалистического направления: ясные по форме и содержанию, привычные для глаз советского человека. А я лично отношусь к абстрактной живописи весьма терпимо. Лучшие образцы ее считаю возможным использовать для раскраски тканей, линолеумов, для декоративных красочных сочетаний при оформлении стен и заборов.
Что касается твиста, то он у нас пока не очень популярен потому, что этот, очевидно красивый, танец должен исполняться только отлично. Но так как твист танец, к тому же трудный, на его изучение надо потратить большое количество свободного времени, которым не всегда располагает наша молодежь. (Напомню, что речь шла о 60-х годах, когда в СССР еще не было безработицы, молодые люди служили, работали на заводах и в колхозах, а в свободное время учились, занимались спортом и самодеятельностью. В ту пору не было ни дискотек, зачастую оболванивающих, приводящих в экстаз людей, ни рокеров, гоняющих на мотоциклах, пугая прохожих; американские боевики с убийствами и насилием еще не заполонили наши экраны; а видеосалонов просто не существовало. Так что я не лукавил, говоря: — Наша молодежь впитала с материнским молоком любовь к театру, кино, музеям, литературе и спорту. А на танцы остаются один-два часа в неделю, во время которых молодежь хочет танцевать легко усваиваемые танцы, а не изучать такие сложные, как твист…).
— Вы пишете только по государственному заказу? — спросил меня один пожилой журналист. — Ведь у вас все оплачивается государством. Значит, оно и выбирает за вас тему?
— Нет, — ответил я. — За свою долгую жизнь мне темы никто не навязывал! Хотя нет ничего зазорного, если государство подскажет тебе тему, как было, скажем, с Фадеевым, которому предложили ознакомиться с материалами об организации “Молодая гвардия”… Я всегда сам выбирал свою тему и свой сюжет. Другое дело, что эти темы и сюжеты были просоветскими, ибо я гражданин своей страны, желаю ей только процветания и величия. Кстати, полагаю, что в этом отношении не отличаюсь от вас, месье, если имею дело с добрым швейцарцем. Среди ваших литераторов мне не известны такие, которые бы писали антишвейцарские пьесы и романы.
— Но Гоголь, Салтыков-Щедрин, Достоевский, Горький писали же антиправительственные вещи…
— Да, писали. Но тогда во главе правительства был царь и его вороватые консервативные чиновники. А теперь у нас хозяин — народ, его представители. (В те блаженные времена я, как и миллионы моих соотечественников, искренне верил в это. А безобразия и антидемократические действия по отношению ко многим моим знакомым относил за счет рудиментов сталинизма, но никак не социалистической системы!)
— Сколько лет вы состоите в коммунистической партии?
— Я не член коммунистической партии.
— Разве так сложно вступить? У нас это очень просто.
— А у нас — сложно: это удел избранных!
— Значит, вас считают недостойным? Почему вы не вступаете в партию?
— Не обижайтесь, дорогой коллега, но я чувствую, что ваш вопрос праздный. Вам же совершенно безразлично: вступлю я в коммунистическую партию или не вступлю. Кроме того, это вопрос деликатный. У меня на Родине никто его не задавал. Там мои товарищи-коммунисты рассуждают так: “Если старик Прут не подает нам заявления, значит, он не готов к этой высокой миссии…”
— И вы считаете, что они рассуждают правильно?
— Совершенно! Партия — это прежде всего организация, передовой авангард рабочего класса, коллектив с железной дисциплиной. Я — по своему строю характера и поступкам — чудовищный индивидуалист, человек предельно недисциплинированный. До сих пор единственная дисциплина, которой я беспрекословно подчинялся, была военная. Просить принять меня в партию, не будучи уверенным, что ее устав станет мною выполняться на все сто процентов — нечестно. Поэтому я стараюсь ни в чем не отставать от моих товарищей — коммунистов, оставаясь при этом беспартийным.
— Вы верите в Бога?
— Да.
— Ага! Значит, вы верующий!!
— Не совсем в того Бога, как вы себе представляете — во Всевышнего. Я не верю в вашего Бога — старого дядю, сидящего на тучке. И я не тот верующий, который въезжает в храм на спинах своих рабов. Я верю в Бога, который есть моя совесть, который подсказывает мне добрые мысли, помогает делать добро. Я верю в Бога, который, сокрушает зло, который — плечом к плечу — шел с нами в атаку против фашизма, верю в Бога разума и справедливости. Мой Бог — это хороший парень; он, если нужно, не постесняется даже набить морду любому грубияну. Я мог бы продолжить с вами этот теологический спор, мой дорогой, но боюсь, извините, что вы для меня не очень сильный оппонент.
Мой собеседник первым зааплодировал мне. Его примеру последовали остальные.
Вторую часть субботы 10 октября я посвятил семье моего друга — Фредерика Сиордэ. В 4 часа дня его дочь — Кристиана, диспетчер авиационной компании “Эйр Индия”, выходила замуж за своего сослуживца, летчика Мишеля Гужона.
После бракосочетания в церкви, очень скромного (жених и невеста — протестанты), в саду дома Сиордэ был устроен большой прием на 250 человек.
Присутствовала вся плутократическая знать кантона Во и “патриции” Женевы. Из моих школьных были Фернан Трамбле, Ренэ Барбэ, его брат — Алек (он был на несколько классов младше нас) — знаменитый женевский банкир. (Алек и его сын — Симон — стали моими гостями в Москве летом 1963 года.)
Я познакомился со многими крупными промышленниками. Каждый считал своим долгом пригласить меня к себе на воскресенье, но я принял, естественно, только приглашение Алека Барбэ.
Много было интересных бесед. Разошлись поздно ночью.
Воскресенье, 11 октября. Поездка в Женеву с Фредериком Сиордэ и его женой Мадлен (молодожены — дочь и зять — улетели в свадебное путешествие. “Эйр Индия’’ предоставила им два бесплатных места в своем самолете Женева — Бомбей — Женева и двухнедельный отпуск).
Алек Барбэ пригласил на обед своего брата — Ренэ с женой и Фернана Трамбле (он доводится Алеку и Ренэ кузеном). Кроме того, пришел наш бывший директор Леопольд Готье и оба сына Алека — Рожэ (с женой) и Симон. И еще несколько человек из финансового мира.
Алек представил всем свою новую жену (первая — мать сыновей — погибла 9 лет назад в автомобильной катастрофе). Она оказалась русской. Родилась в Риме в 1920 году, зовут ее Еленой, урожденная графиня Батищева, княжна Лобанова-Ростовская. Чудесно говорит по-русски. Произнесла тост за нашу страну, сказала, что все русское ей дорого с детства, и, несмотря на то, что ее отец был слугой царя, он во время Второй мировой войны всегда желал успехов только Советской Армии. Приучил дочь любить мать-Родину. Елена Барбэ великолепно знает русскую прозу: у нее много наших книг, журналов.
Прощаюсь… Просит, чтобы я поцеловал от ее имени землю, где покоятся ее предки.
В понедельник 12-го я доставлен моими дорогими друзьями — Мадлен и Фредом Сиордэ — на женевский аэровокзал. Здесь уже ждали Трамбле и оба брата Барбэ. Прощание было очень трогательным: ведь прощались люди, которые — по возрастному цензу — не располагали резервом времени для следующих встреч… Делали вид, что расстаемся ненадолго, но лица были грустны потому, что расставались мы, возможно, навсегда.
Вот что сказали мои товарищи у трапа самолета:
— Мы не виделись почти полвека. Но дружба наша — навеки! Дружба — несмотря ни на что. Твой приезд, те десять дней, что ты провел среди нас, твои выступления в школе, по радио и в печати, сделали больше для дела швейцарско-советской дружбы, чем многолетние официальные дипломатические отношения между нашими странами.
Мы сердечно расцеловались, и я улетел домой».
Продолжая воспоминания о шестидесятых годах, когда еще живы были элементы сталинского «порядка», привожу дословный отчет о второй моей поездке в Швейцарию в сентябре 1966 года. Отчет, написанный для Союза писателей СССР — организации, ходатайствовавшей о получении мною разрешения на эту поездку:
«Совет бывших учеников Эколь Нувэль — школы, в которой я учился с 1914 по 1918 год, пригласил меня принять участие в торжествах, связанных с 60-летием основания этого учебного заведения, любезно взяв на себя все расходы по моему двухнедельному пребыванию в Швейцарии.
“Совэкспортфильм” дал мне с собой кинокартину “Девичья весна”, поставленную по моему сценарию. Таким образом, я ехал на свой школьный праздник не с пустыми руками.
Прибыв за четыре дня до начала торжеств, я имел возможность повидаться с дирекцией школы, с представителями прессы, которым было поручено освещать в печати этот юбилей; подготовить аппаратуру и демонстрационный школьный зал, наладить радиофицирование для перевода мною текста на французский язык во время показа фильма. Но затем было решено — в связи с огромным количеством желающих — перенести место демонстрации в большой гимнастический зал соседней районной школы, способный вместить до семисот человек. Пришлось повторить заново — в этом, новом, помещении — всю уже проделанную в моей школе работу.
Из 986 человек, окончивших школу, прибыло 362. Это были представители многих стран, люди, занимающие сейчас очень высокие государственные и общественные посты.
Встречи прошли радушно и тепло.
Из моего класса прибыли: Надин Гольдстайн из Ниццы — участница движения Сопротивления, потерявшая мужа, убитого в боях с карательным отрядом, Фредерик Сиордэ — вице-президент Международного Красного Креста, Фернан Трамбле — генеральный представитель в Швейцарии объединения американских банков, Реймон Делор — пастор из Монпелье; Пьер Дитерлан — экономический советник Министерства торговли Франции и я.
Праздник начался в пятницу, 9 сентября, вступительной речью Генерального директора школы Алоиза де Мариньяка.
Затем слово было передано одному из старейших преподавателей — Жану Инебниту. Он говорил об Организации Объединенных Наций как о единственной силе, способной сохранить мир на Земле. Этот милый старик призывал всех последовать его примеру и стать добровольцами на службе ООН.
Речь эта вызвала добрые улыбки, а вопросы, которые задавались после ее окончания, убеждали в несостоятельности ООН: бессилии перед грубой силой (война во Вьетнаме, Анголе, расовое неравенство и т. д.).
Лишь много лет спустя, когда объединились великие (в ту пору еще существовал СССР) державы, ООН сыграла решительную роль в прекращении экспансии Ирака в Кувейт. Но, увы, эта организация оказалась бессильной остановить кровопролитие и в африканских странах, и в Югославии, да и на территории бывшего Советского Союза…
Обмен мнениями был откровенен и зачастую для некоторых — нелицеприятен: швейцарская территория, я имею в виду ее французскую часть, позволяла говорить свободно.
Затем был сервирован чай, после чего бывшие и нынешние учащиеся школы последовали в зал для просмотра советского фильма “Девичья весна”.
Сеанс закончился долгими аплодисментами и решением всех присутствовавших избрать меня — пожизненно — членом Общества бывших учеников Эколь Нувэль. Мне тут же был вручен специальный билет (за что все другие платят по 25 долларов в год), а также галстук, который надевают ученики школы в торжественных случаях.
На этом бывшие ученики расстались с теперешними, которые отправились по домам.
Мы же, вернувшись в школу, были приглашены на ужин: в чугунных кастрюлях подали знаменитый расплавленный сыр — фондю.
Так закончился первый день моего пребывания в школе, и мы пошли спать в свои дортуары. Утром — встали в 7 часов. Сделали зарядку вместе с учениками, живущими в интернате, позавтракали и разошлись по секциям легкой атлетики. Я участвовал в соревновании по поднятию шестнадцатикилограммовой гири и толканию ядра.
Так как многим было непонятно: каким образом человек накануне своего 66-летия может достичь таких выдающихся для своего возраста результатов, я объяснил свой успех следующим:
— Надо дышать воздухом Советского Союза (право же, это оказалось истинной закалкой), каждое утро упражняться со стулом одну минуту (и я продемонстрировал упражнение, которое смог повторить, да и то с трудом, лишь преподаватель физкультуры — гигант грек двадцати восьми лет).
После большой перемены мы — бывшие ученики — разошлись по классам и присутствовали на двух последних субботних уроках. (В субботу, как и в среду, там занимаются только до полудня.)
Я был на уроке швейцарской и древнегреческой истории и — по словам педагогов — оказался вполне осведомленным учеником.
В полдень была торжественная раздача призов за успехи в спортивных достижениях. Мне вручили графин и стопки с гербом Эколь Нувэль — за поднятие тяжести и толкание ядра.
После запуска воздушных шаров в саду состоялся пикник, где каждый из нас, как новый ученик, должен был сам обеспечить себя едой и вином.
После пикника начались футбольные матчи: между бывшими учениками (до 35 лет) и современной школьной командой; а затем — между бывшими учениками (от 50 лет) и педагогами школы.
Мне, как единственному представителю Советского Союза, была предоставлена честь сделать первый удар по мячу. (Врачи не допустили нас к участию в игре, хотя мы на этом настаивали.)
В 17.00 началась Генеральная Ассамблея. Обсуждались отчеты разных комиссий Общества бывших учеников, прошли довыборы членов Правления.
А в 19.30 — после аперитива — парадный обед: угощала школа. Здесь были речи…
Попросили выступить и меня. Я начал с того, что напомнил присутствующим, какими великолепными качествами нас наделила школа, когда выпускала в жизнь: гуманное начало, справедливые суждения, служение идее добра, высокий патриотизм, прекрасное образование — вот с чем мы уходили в самостоятельное плавание. Я сказал, что многие, окончившие нашу школу, не присутствуют среди нас. На то есть разные причины, но сейчас я хочу вспомнить о тех, кто погиб на войне, будучи союзниками моей Родины. А Родина моя понесла самые тяжелые потери, защищая мир от величайшего зла — гитлеризма. Я отлично понимаю, что среди наших бывших учеников, не вернувшихся с полей брани, были и немцы. Их память я тоже прошу почтить, ибо уверен, что они были противниками честными, воинами достойными и благородными. Я убежден, что ни один из них не осквернил себя подлым поступком, твердо уверен в этом потому, что они были учениками нашей школы.
После такого выступления меня благодарили обе стороны. А мой бывший директор Леопольд Готье отметил мудрость своего ученика Жозефа Прута, мудрость, которая “как свет — идет с Востока”!
Торжества закончились обозрением, в котором была показана в диапозитивах история школы, ее, так сказать, героический период: первые шаги.
Пояснения давала мадемуазель Витто, та, которая была педагогом и приняла первых воспитанников 10 сентября 1906 года.
Затем мы просмотрели фильм о школе, снятый в 1939 году. После этого была записана пластинка в честь 60-летия школы и, наконец, воздана хвала теперешнему директору Алоизу де Мариньяку, который руководит школой уже 20 лет. Он поделился с нами своими соображениями на тему: “Какой должна быть наша школа в 2006 году”.
Так завершились эти удивительные дни. А в заключение были бальные танцы. Они продолжались до глубокой ночи.
Прощание было предельно душевным. У моих педагогов Д. Лассера и Г. Дантана, на глазах были слезы. Их почтенные жены просили от имени швейцарских женщин поцеловать землю моей великой Родины, которая спасла их маленькую страну от нацизма.
Выводы:принят был я в этой архибуржуазной стране с необычайным почетом.
Господин Доминик Микели, вице-мэр города Женевы, устроил прием в мою честь.
Я посетил Ш.-А. Фавро — известного писателя и путешественника, одного из редакторов “Газетт де Лозанн”, издателя серии “Встречи” (в частности, он выпустил книгу Поля Тореза — сына покойного Мориса Тореза — о Москве); я был гостем многих выдающихся деятелей финансового, промышленного и литературного мира.
Убежден, что нет такой просоветскойстатьи, которую я не мог бы поместить либо за своей подписью, либо в виде интервью — в любой из газет французской Швейцарии.
Телевидение предлагало мне выступить в третьей декаде сентября с речью о советском театре, я вынужден был поблагодарить и отказаться, так как уже 17-го возвращался в Москву.
Мое выступление по радио, записанное еще в предыдущий приезд — о величии советского искусства и литературы, — передавалось за эти два года шестьраз: факт, немыслимый для Швейцарии.
Журналисты Пьер Дантан, Клод Валлон, Шарль-Анри Фавро предлагали страницы своих газет. Я дал общее интервью о правовом положении советских прозаиков и драматургов, о переводчиках, о личных творческих планах.
Надо учитывать, что в Швейцарии встречаются влиятельные представители всех стран, ибо многие из них там учились, а многие владеют поместьями, где живут большую часть года. Кроме того, хозяева страны — местная буржуазия, банковские деятели — имеют большое влияние в соседних странах. А нашего влияния в Швейцарии — никакого.
Достаточно сказать, что там даже нет представителя “Совэкспортфильма”: после событий 1956 года в Венгрии Союз швейцарских прокатчиков отказался от демонстрации наших картин. И до сих пор это не удается наладить. Я выяснил причины: немецкая часть Швейцарии — пока — непробиваема. Французская — могла бы быть “завоевана”, но в ней всего пять с половиной кантонов: рынок проката небольшой. Значит, специально этим может заниматься лишь материально независимое, а еще лучше благотворительное объединение-организация. Казалось бы: почему не взяться за это Обществу “Швейцария — СССР” в Лозанне? В руководстве Общества много русских эмигрантов. Когда я выступал там с докладом, то почувствовал теплое отношение членов Общества швейцарцев и некоторый холодок членов Общества русских [9] .
Беседы же с отдельными лицами — разных социальных положений — говорят о большом и всеобщем интересе к советским фильмам.
Мне кажется, что монопольное право проката на самых льготных условиях надо предложить Международному Комитету Красного Креста с тем, чтобы весь доход шел в его благотворительную кассу (сказанное более 20 лет назад имеет актуальность и поныне.) Либо иметь человека, для которого представительство не было бы средством наживы, а служило минимальным прожиточным минимумом.
К сожалению, за недостатком времени я не мог предпринять необходимые шаги и добиться какого-либо реального успеха. А мне хотелось хоть как-нибудь отблагодарить “Совэкспортфильм” за любезно предоставленную возможность демонстрации в школе “Девичьей весны” [10] .
За две недели, проведенных в Швейцарии, я ознакомился с рядом местных газет, беседовал со многими представителями разных стран и специальностей. С чего бы мы ни начинали разговор, он немедленно кончался “китайским вопросом”.
Ясно одно: в Европе ужасно боятся китайцев и смотрят на Советский Союз как на великий заслон, на силу, которая сумеет остановить “желтую опасность” [11] .
Естественно, интересовались и моим мнением. Я неизменно отвечал одно: вместе с моей страной очень сожалею об антисоветском курсе, взятом китайскими руководителями. Убежден, что великий китайский народ еще скажет свое решительное слово в пользу мира во всем мире.
Однако даже маленькая Швейцария тратит огромные деньги на вооружение.
Когда я спросил:
— Зачем нейтральной стране нужна такая мощная авиация?
То услышал в ответ:
— Против китайцев!
Поручение, данное мне Иностранной комиссией, сводилось к уточнению следующего вопроса: готов ли швейцарский Союз писателей в этом году обменяться делегациями с Союзом писателей СССР — на основе уже достигнутой договоренности. Для этого мне надо было встретиться с проживающим в Цюрихе членом Президиума швейцарского Союза писателей — господином Отто Штайгером: он вел предварительные переговоры с СП СССР. Поймать его оказалось делом нелегким: Штайгер живет почти постоянно у себя на даче. Однако беседа между ним и мною все же состоялась (правда, буквально в предпоследний день моего пребывания в Швейцарии, когда я готов был уже связаться с председателем Союза — Цибиндоном — фигурой мрачной и реакционно настроенной).
Вот почти дословная запись той беседы (взаимные представления и поставленный мною вопрос — опускаю):
«Штайгер:
— В этом году — нет. Причины тому две. О второй из них могу сообщить вам доверительно.
Я:
— Чем обязан такому теплому ко мне отношению?
Штайгер:
— Тем, что соединил меня с вами господин Фредерик Сиордэ, человек, которого я глубоко уважаю. Он отрекомендовав вас как своего лучшего друга.
Я:
— Благодарю за доверие. Постараюсь его оправдать.
Штайгер:
— Итак, первая причина. Сейчас — конец года и все средства, отпущенные на финансирование представительных организаций, уже расписаны и израсходованы. Я объяснил это сотруднику по культуре вашего посольства господину Лукашеву, ибо эта причина является официальным мотивом.
А вторая — категорическая позиция нашего Союза, исключающая возможность посылки делегации после процесса Даниэля — Синявского.
Я:
— Прошу прощения, господин Штайгер, но мне не совсем понятно: какое отношение имеет Союз писателей Швейцарии к судопроизводству в Советском Союзе? Каждая страна живет своими законами. Я же — в знак протеста — не покинул Швейцарию после того, как побывал в суде Делемона. Там шел процесс двух негодяев, растливших девочек восьми и десяти лет. Вместо вполне заслуженной смертной казни или пожизненного заключения их приговорили к семи и десяти месяцам тюрьмы, а также небольшому денежному штрафу. Мне кажется, что надо сначала довести до идеала собственное судебное законодательство, а уж затем…
Штайгер:
— Я лично с вами вполне согласен… Мои товарищи и я категорически возражаем, считая идиотизмом вмешательство в чужие дела… Однако бороться с этими консерваторами чрезвычайно трудно.
Я:
— Что же мне передать председателю нашей Иностранной комиссии?
Штайгер:
— Скажите, что в будущем году обмен состоится. Мы это решили твердо. Делегации будут состоять из десяти — двенадцати человек. Троих из них называет приглашающая сторона. Мы хотим иметь у себя в гостях писателей, а не функционеров, то есть — государственных чиновников. Совершенно естественно, что когда мы приедем в Союз, вы также укажете нам, каких трех писателей желаете иметь в нашей делегации.
Я:
— Передам ваши слова в точности.
Штайгер:
— Благодарю вас, господин Прут. Надеюсь увидеть вас в будущем году дважды: и в Москве, и в Швейцарии.
Я:
— Поверьте, господин Штайгер, что мне будет это исключительно приятно.
На этом беседа закончилась».
9
Сейчас существует Российско-Швейцарский бизнес-клуб. Сопредседателями являлись: с российской стороны — И. Прут, со стороны Швейцарии — В. Муравьев-Апостол.
10
«Совэкспортфильм» сам «отблагодарил» себя, выпустив три прутовских фильма и сделав субтитры на плохом французском — без ведома автора, не привлекая его к субтитрированию и даже не предупредив о своем деянии. В Париже в магазине «Космос» в разделе «Шедевры советского кино» уже лет десять, как продаются кассеты фильмов «Секретарь райкома», «Моя любовь» и «Тринадцать». (Последнюю кассету Пруту подарил мэр Анси Бертран Непля.)
11
Речь идет о конце 60-х годов.
Константин Гратцос
И «Свадьба века»
Судьба Кости сложилась весьма удачно. После окончания школы, когда мы расстались, Гратцос поступил в высшее коммерческое учебное заведение. Окончив его, он принял участие в деятельности своего отца и впоследствии стал компаньоном одного весьма делового человека: Аристотеля Онассиса. Через несколько лет — они уже не только компаньоны огромного морского дела, но и очень близкие люди… Костя становится крестным отцом дочери Онассиса — Кристины.