Неподдающиеся
Шрифт:
— Да! — ответил мечтательно Олеша. — Но который?..
Мы писали друг другу эпитафии: на всякий случай — авансом.
Юрий Олеша — Катаеву:
Здесь лежит на Новодевичьем Помесь Бунина с Юшкевичем.С живыми Валентин Катаев, пожалуй, не связывался, всю желчь он выливал на тех, кто не мог ему дать сдачи… Поэтому Юрий Олеша однажды прилюдно изрек:
— Если пропустить большой шампур через подъезд, где живет Катаев, — получится отличный шашлык из мерзавца!
Очень многие читатели, в основном интеллигенция, которая еще помнила персонажей катаевского «Алмазного венца», скандировали:
Он из семи венцов терновых «Алмазный» сплел себе венец! И нам явился гений новый — Завистник старый и подлец!Последний эпитет он заслужил хотя бы потому, что в неприглядной роли «Дружка» изобразил еще живую тогда жену Виктора Шкловского — Серафиму Густавовну.
Виктор Борисович сетовал на свою физическую немощность, не позволявшую уже ему набить обидчику морду. А Серафима Густавовна вскоре тяжело нервно заболела и умерла…
В Переделкино визави Дома творчества была дача Чаковского. Его внучки — девочки лет пяти — в сопровождении огромного пса часто меня навещали.
— Дядя Оня, — спросила однажды малышка, — почему вы не гуляете по нашей улице?
Я — не совсем дипломатично — ответил:
— Потому что рядом с вами живет Мариэтта Сергеевна Шагинян. Она плохо видит и ходит с большой палкой. Так я боюсь, что она примет меня за Валентина Петровича Катаева и станет бить…
В этот момент из калитки своего сада «выруливает» Мариэтта. Девчушки бросаются к ней с криком:
— Тетя Мариэтта Сергеевна! Это не Катаев! С нами гуляет дядя Оня Прут!
Не хочется занимать ваше время этой персоной, обласканной Советской властью многократно и столько же эту власть презиравшей… Мало кто знает моего покойного друга — друга нашей страны нефтяника — француза Зорю Юдовича — участника движения Сопротивления, кавалера ордена Почетного легиона. Моя вина, что познакомил с этой семьей Валентина Петровича. Зоря был с ним откровенен, описав свою личную жизнь, а Катаев в повести «Святой колодец!» щедро «отплатил» моему другу. После чего Юдовичи отказали Катаеву от дома.
Нехорошо говорить плохо о покойном, но он действительно был человеком нечистоплотным…
На одном заседании Комиссии нашего творческого объединения в Союзе писателей, председательствующий спросил мое мнение об уровне современной драматургии.
Я сказал:
— Хотите знать об уровне — пожалуйста! Но начну издалека… Надо вам знать, дорогие коллеги, что в Серебряном бору имелся Дом отдыха Большого театра. Все было в нем отлично, но отсутствовала городская канализация. Фекальные массы отдыхающих поступали в бетонный резервуар. Степень его наполнения показывал прибор с гирькой. Когда она начинала качаться, это означало, что уровень массы в резервуаре дошел до края. Тогда директор вызывал ассенизаторов. Они увозили содержимое, и резервуар становился пустым. Позвольте по этому поводу процитировать Александра Галича: это и будет ответом на ваш вопрос:
Все было пасмурно и серо. И лес стоял, как неживой, Лишь только гирька говномера Слегка качала головой… Не все безмерно в этом мире, Хотя и грош ему цена! Не все безмерно в этом мире, Покуда существуют гири И виден уровень говна!..Союз писателей командировал несколько человек в Закавказье, чтобы приветствовать великого тамошнего писателя Дмитрия Гулиа, отца нашего коллеги Георгия.
Надо отметить, что, пожалуй, единственный, кто ссылался на первоисточник, был именно Георгий Гулиа, который вел в «Вечерней Москве» рубрику: «Рассказы моих друзей».
Был, правда, случай, когда Юра Борев в своей книжке о Сталине, рассказав о моей встрече с вождем, не забыл упомянуть, что это ему рассказал Иосиф Леонидович Прут.
Да еще Аркаша Райкин, произнося мои репризы, если я находился в зале или ложе, — демонстративно кланялся мне… Остальные же не просто пересказывают мои «хохмы», они рассказывают эпизоды из моей жизни, не только не упоминая обо мне, но сильно перевирая от меня услышанное…
Моя Леночка как-то — со свойственной ей прямотой — довольно резко высказала это Зяме Паперному, которого лично я уважаю и люблю…
Итак, группа писателей — на юбилее аксакала кавказской литературы. Делегацию возглавлял Александр Евдокимович Корнейчук.
Старик принял нас за обильно накрытым столом. Корнейчуку предложили вести застолье. Он, как тамада, должен был предлагать тосты…
— Так выпьем же, друзья, за виновника торжества — великого писателя…
Старик Гулиа привстал, ожидая славицы в свою честь.
Но гость, забыв о ком идет речь:
— Георгия Гулиа!..
Старик сел, промолчав. Гости зашумели, зазвенели бокалы… Сын Дмитрия нагнулся к тамаде и прошептал:
— Товарищ Корнейчук, моего отца зовут Дмитрием!
— Конечно, конечно, дорогой! Я же в курсе!..
Выступили еще несколько человек. Слово снова берет тамада:
— Так выпьем же, друзья, еще один бокал за юбиляра!
Старик снова привстает. Но память вновь подводит говорящего:
— За писателя солнечной Абхазии — Георгия Гулиа!
Тут старик не выдержал:
— Извини, гость дорогой! Ты хотел услышать народные притчи? Так я вам расскажу одну нашу!.. Когда у горцев рождается ребенок… мальчик, конечно, ангел-хранитель целует его в уста, и он вырастает великим оратором! Если ангел поцелует новорожденного в грудь — тот вырастет великим воителем. Если ангел поцелует ребенка в глаза — он будет великим провидцем. Я не знаю, куда ангел-хранитель поцеловал нашего тамаду, но из него получился замечательный председатель!
В мрачную пору конца сороковых — начала пятидесятых годов мы как-то собрались играть в преферанс у Николая Павловича Смирнова-Сокольского. Пришли Александр Абрамович Менделевич и я. Но Коля был не в настроении…
— Послушайте, друзья! — сказал он. — Не могу спокойно существовать, когда мой давний администратор — Абрашка Поздняк — сидит в кутузке! Я сейчас иду к своему знакомому — следователю НКВД на Кузнецкий — хлопотать за Абрашку: вам — евреям — этого делать не следует, а мне — русскому — можно и нужно. Иначе что мы за товарищи? Но прошу вас не уходить до моего возвращения!
Мы пообещали. Сидим разговариваем… Попили чаю. Прошло больше часа, и мы стали волноваться уже не за Абрашку, а за Николая Павловича.
Наконец Смирнов-Сокольский вернулся — бледный как смерть.
— Что случилось, Коля?! — набросились мы на него. — Почему так долго?!
— Долго — потому что у следователя шло совещание. Когда он вернулся и пригласил меня в кабинет, на его столе лежал пухлый том «Дела Поздняка». И вот этот милый человек говорит мне, указывая на «Дело»: