Чтение онлайн

Среди способов расправ в гражданскую войну главенствовал расстрел, который официально считался единственным способом казни, но чекисты, милиционеры, ВОХР и партизаны нередко практиковали удушение с помощью петли-удавки (для бесшумности, или с целью экономии патронов, или из садистских соображений, чтобы наблюдать предсмертные судороги жертвы). Также рубили шашками, особенно во время подавления крестьянских мятежей, топили, замораживали, сжигали, зарывали живыми в землю… Дикости гражданской войны во многом повторились позднее — в эпоху коллективизации и «Большого террора».

Расстрелы производились не только в подвалах губчека, но и в укромных местах на окраинах городов, как правило, ночью. Иногда во время конвоирования осуждённым удавалось бежать. Отмечались и случаи, по оценке властей, чекистской «халатности» во время исполнения приговоров. Осуждённый в июне 1920 г. Алтайской губчека к высшей мере за контрреволюционные действия при белой власти Т.И. Морозов (он же В.М. Колпаков) во время расстрела получил только ранение и, лишившись сознания, упал в ров. Придя в себя, он выбрался из общей могилы и затем успешно скрывался от властей в течение пяти лет (о том, как следует поступить с обнаруженным Морозовым-Колпаковым, сибирская прокуратура в 1925 г. запрашивала республиканские власти). Иногда сбои в осуществлении правильного исполнения приговоров карались на весьма высоком уровне: 12 января 1922 г. Сиббюро ЦК РКП(б) рассмотрело «дело Левченко, бывшего члена Омгубревтрибунала, допустившего небрежность при расстреле одного осуждённого, следствием чего оказалось, что осуждённый остался живым», постановив исключить его из РКП(б), а дело передать в ревтрибунал [225] .

Зачастую в казнях участвовали большие группы чекистов во главе со своими начальниками. Эти пьяные компании не гнушались издеваться над обречёнными или даже уже мёртвыми людьми. Так, начальник отделения ДТЧК ст. Омск Ю.Я. Бубнов, присутствуя при расстреле за городом пяти человек, 14 августа 1921 г. вместе с начальником водного отдела Сибирской Окружной ТЧК К.М. Лацем «допустил в пьяном виде хулиганские выходки, за что был арестован» — исполнители приговоров «издевались над трупами, стреляя в задние части тела». По этому делу Омгубчека проводила расследование, ограничившись обвинением чекистов в пьянстве при исполнении служебных обязанностей. Коллегией губчека Бубнов и Лац в начале ноября 1921 г. были освобождены из-под стражи по амнистии и уволены из органов ВЧК [226] .

О собственном садизме отставные чекисты могли вспоминать как о законном революционном пыле, требуя уважения к былым заслугам. Скромный сотрудник омского горстройтреста Андрушевич в 1929 г. получил строгий партвыговор с предупреждением за «невыдержанность» в связи с тем, что во время чистки заявил: «Когда я работал в ГПУ, привели ко мне белого полковника, так я ему зубами прогрыз горло и сосал из него кровь» [227] .

Антибольшевистское сопротивление в 1920–1922 гг. выражалось не только в крестьянских мятежах. Среди враждебных режиму лиц часто шли разговоры о провалах и прямых преступлениях власти, о необходимости бороться с большевиками и доставать оружие. Однако для ЧК не было существенной разницы между намерением и действием — она практиковала массовый террор против инакомыслящих, поэтому всякий недовольный считался смертельным врагом. С помощью агентуры чекисты выявляли нелояльных, присоединяли к ним их родственников, знакомых, фабрикуя разветвлённые организации и расстреливая в том числе как несовершеннолетних, так и женщин.

Вопрос о количестве уничтоженных людей в годы красного террора в Сибири не может найти удовлетворительного решения без доступа к оперативным материалам полпредства и губчека. В центральном аппарате ВЧК подсчитывать репрессированных начали, опираясь на далёкие от полноты сводки с мест, только с 1921 г.

На совещании руководящих партработников Алтайской губернии глава местной губчека Х.П. Щербак 20 декабря 1920 г. заявил: «… С первых дней определённого антисоветского элемента эсеров и др. контрреволюционеров насчитывалось 25 тысяч человек — отдельными группами, в разных местах. К настоящему времени раскрыты и за контрреволюционную деятельность расстреляно 10 тысяч».

Такая цифра расстрелянных в течение первого года работы Алтгубчека ошеломляет и заставляет исследователей осторожно отмечать её противоречие известным материалам [228] , но всё же трудно представить, чтобы Щербак на сугубо секретном и представительном собрании вводил своих товарищей по партии в заблуждение, предлагая им заведомо завышенные цифры. Скорее всего, дела на этих лиц просто уничтожены (так, только в Центральном архиве КГБ в 1954–1955 гг. были сожжены сотни тысяч следственных дел).

Зампред Томской уездчека К.Ф. Левитин 19 февраля 1920 г. сообщал ревкому, что в тюрьме находилось 780 заключённых, из которых 320 — контрреволюционеры, 160 — совершившие должностные преступления, примерно столько же — колчаковские каратели, и 35 — бандиты. Эти цифры наглядно говорят, против кого в первую очередь был направлен удар красного террора. В местной газете «Знамя революции» 7 ноября 1920 г. зампред губчека Б.А. Бак официально извещал, что с 14 января по 1 октября 1920 г. Томская уездно-губернская ЧК арестовала 6.138 человек. Из них 4.087 — за контрреволюцию, 1.367 — за бандитизм и другие уголовные преступления, 340 — за спекуляцию, 263 — за преступления по должности, 81 — за саботаж. Из этого количества «как неисправимые» было расстреляно 330 человек. Таким образом, томские чекисты за весь год арестовали до 5 тыс. «контрреволюционеров», а между тем Томская книга памяти упоминает среди реабилитированных только ок. 1.250 из числа арестованных в течение всех 20-х гг., а для 1920 г. даёт 233 расстрелянных и 39 приговорённых к высшей мере, но затем помилованных. Среди расстрелянных в 1920 г. преобладали молодые люди, в том числе было 15 студентов томских вузов [229] .

В барнаульской тюрьме на 7 июля 1920 г. находилось 572 арестанта, тюрьмах Бийска и Змеиногорска — 500 и 200. Подавляющее большинство арестованных обвинялись в контрреволюционных преступлениях. К 1 мая 1920 г. Ачинская уездчека арестовала 984 чел. В Красноярске в марте — мае 1920 г. было расстреляно более 300 чел., а в местной тюрьме к 7 июня 1920 г. находилось 644 чел. На 1 октября 1920 г. в Енгубчека было зарегистрировано 2.574 дела, а коллегия губчека в 1920–1921 гг. на 124 заседаниях рассмотрела 4.640 дел [230] .

Логично предположить, что в каждой губчека в 1920 г. были уничтожены как минимум многие сотни противников режима (и причисленных к таковым), а также уголовных преступников. Показатели 1921 г. должны быть сопоставимы. Обнародованная статистика арестов по этому году тоже вызывает вопросы. Так, известно про массовые аресты в начале Западносибирского восстания: уже 7 марта 1921 г. П.И. Студитов информировал, что при губчека содержалось 400 арестованных, в Ялуторовске схватили 800 чел., а в Ишиме — 1.700. Официальная цифра арестованных чекистами в Тюменской губернии за весь 1921 г. — 2.234 чел. — выглядит в связи с вышеприведёнными (2.900) недостоверно [231] .

Книги памяти жертв репрессий во всех регионах дают скромное количество реабилитированных по делам начала 1920-х. Лишь частично это может быть связано с большим количеством дел на лиц, осуждённых за бандитизм и другие общеуголовные преступления, карательную деятельность при белых, участие в восстаниях. Истинного размаха политических репрессий обнародованные в Книгах памяти цифры явно не отражают.

Председатель Сибревкома И.Н. Смирнов в докладе Ленину по итогам работы за 1920 г. отметил, что возникавшие «кое-где» белогвардейские организации «не имели ни сильных руководителей, ни… объединённой сибирской организации и какой-либо политической программы. Все эти мелкие организации были раскрыты… и ликвидированы» [232] . Таким образом, Смирнов не отнёсся серьёзно даже к таким огромным делам, как общесибирский «заговор Драчука-Орлеанова». Возможно, он знал и о выступлении Щербака с указанием на 10 тыс. расстрелянных алтайскими чекистами. Вероятно, Смирнов сознательно не указывал Кремлю об истинных масштабах террора.