Чтение онлайн

Сев в карету, я развалился на сиденье и задумался о более глобальных вопросах. Оставим за кадром, что удивителен сам процесс слияния сознания графа Шереметева и человека из будущего. Это давно меня не удивляет, дело в другом.

Год получился насыщенным. Я оглядываюсь назад и понимаю, что сделано немало, хотя многое только начато. В Москве заработала первая школа, осенью откроются ещё три и Коммерческое училище, а следом за ними – больница. Это, пожалуй, то, чем можно гордиться больше всего. Не заводами и не торговлей, а тем, что дети перестанут умирать брошенными на улице, а больные – гнить заживо в своих избах без медицинской помощи. Но нельзя забывать о создании торгово-промышленного концерна. Мне ведь надо где-то черпать деньги на многочисленные проекты. А ещё пора прижать воровскую вольницу, окопавшуюся в Зимнем дворце. Меня даже охватил охотничий азарт. Посмотрим, кто кого.

[1] В 1764 году, когда только состоялась закладка фундамента первого корпуса Воспитательного дома, из 523 принятых младенцев 424 умерли, то есть смертность составила 81,1 %. 1765 год поступило 793 младенца, умерло 597. 1766 год – 742/494. 1767 год – 1089/1073. Далее смертность пошла на убыль.

В 1771–1773 годах, когда в Москве свирепствовала эпидемия чумы, младенческая смертность составляла 40–45 %. В 1774 году смертность составила 24,5 %.

За окнами Зимнего дворца серое петербургское небо нависало над городом, нагоняя сумрак в кабинете императрицы. Слугам даже пришлось зажечь одну лампу, чтобы стало светлее. Екатерина сидела за секретером, барабаня пальцами по столешнице, и даже не подняла голову, когда вошёл Шешковский.

– Ваше императорское величество, – начальник Тайной экспедиции замер у двери выжидая.

– Подойди, Степан Иванович, – голос императрицы звучал необычно сухо. – Я прочитала твой отчёт. Да и без него новости сыплются аки снег в январе.

Некоторое время императрица молчала, затем вдруг задала вопрос.

– Тебе не кажется, что мы выпустили вожжи, и повозка этих фрондёров катится непонятно куда? А Шереметев будто насмехается и придумывает новые каверзы. Под благовидным предлогом, конечно. Ещё и эти дурни, засевшие в Москве, пляшут под его дудку, – наконец Екатерина совладала с эмоциями и махнула главе экспедиции рукой. – Рассказывайте, Степан Иванович.

Шешковский приблизился и остановился на почтительном расстоянии, держа перед собой папку с документами. Он давно не видел правительницы в столь расстроенных чувствах.

– Осмелюсь доложить, что граф Шереметев, Ваше Величество, человек деятельный. За последний год его Московское общество прогресса…

– Знаю я, что они сделали, – перебила Екатерина, резко вскинув голову. – Школы построили, училище открыли, больницу заложили. Водопровод в Москве затеяли. Коммунальную службу создали, какой ни в одной европейской столице нет.

– Всё так, Ваше Величество. И сие есть дела богоугодные, полезные для государства.

– Полезные? – императрица усмехнулась, откидываясь на спинку кресла. – В высшем свете только о москвичах и говорят! Понимаю, что ветреные персоны больше обсуждают последнюю театральную постановку, бал у Воронцова или нового любовника графини Толстой. Но всё это пыль и тлен. Уважаемые люди смотрят на Москву, делают выводы и собираются брать с них пример. У них на устах фамилии Шереметев, Трубецкой, Демидов и Болотов. Мол, какие молодцы! Истинные поборники идей прогресса и Просвещения! А императрица, стало быть, в сторонке стоит?

Шешковский молчал, понимая, что вопрос риторический. Ещё он знал о чудовищном тщеславии самодержицы. Сейчас ей лучше не перечить. Обида так и выплёскивалась через маску невозмутимости.

– Между прочим, это я дала волю Шереметеву, – продолжала Екатерина, немного совладав с чувствами. – Делай, говорю, добрые дела, просвещай народ. А он взял да и распоясался! И ведь граф на словах сдерживает обещания, в политику не лезет, перестал свои статейки писать, разве что сказки и стишки печатает. Только не нравится мне всё это. Слишком много Николай с соратниками воли взял.

Императрица поморщилась, словно от зубной боли.

– Граф ведёт себя скромно, Ваше Величество. Он даже перестал давать балы и приёмы, оградившись от московского высшего света. Шереметев в основном мечется между Кусково и заводами в Калужском наместничестве. Первую скрипку среди москвичей играют Трубецкой и Разумовский. Николай Петрович также ведёт переписку со многими вельможами, но она касается сугубо коммерческих дел.

– А это вы точно проверили? – сварливо спросила Екатерина.

– Самым тщательным образом, Ваше Величество. Мы читаем всю корреспонденцию графа. Также я устроил своего человека в МОП и получаю сведения через канцелярию Волконского. Ничего предосудительного, только дела коммерческие.

Степенно ответил Степан Иванович, умолчав, что никак не может подобраться к личному гонцу Шереметева. Только тот ездит в сопровождении большой охраны с обозом, и личность его неизвестна. О переписке с доверенным человеком графа в столице агент Тайной экспедиции узнал случайно. Самое любопытное, проговорившийся лакей затем исчез. Что навевает на определённые мысли, которые Шешковский гонит от себя, как надоедливых мух. Неужели его переигрывает какой-то мальчишка?

– Видите ли, Ваше Величество. Меня больше смущает другая деятельность графа, – глава экспедиции нарушил вдруг возникшее молчание. – Судоходная компания.

– Знаю. Миних с Мильгуновым мне все уши про неё прожужжали. Когда об этом одновременно говорят президенты Коммерц- и Камер-коллегии, то просто так не отмахнёшься. Россия получила семь купеческих судов большой грузоподъёмности. Но главное, нам дали фрахт в Европе, – проговорила Екатерина, явно повторяя чьи-то слова. – Я, как государыня, должна этому радоваться. Дело действительно нужное, которое должно показать путь другим русским купцам. Ведь получается, за год держава увеличила свой торговый флот на четверть. Пусть корабли куплены у голландцев и англичан, зато экипажи на них в большинстве наши. Ещё «Русская торговая компания» начала возводить свою верфь под Петербургом. Что порадовало Адмиралтейств-коллегию. Ведь на случай войны эти мощности можно использовать для постройки боевых кораблей. Сплошной прибыток со всех сторон.

Шешковский о подобных разговорах знал, поэтому не стал никак комментировать слова императрицы. Ему важнее уточнить, какие решения правительница приняла по всем пунктам его доклада. Главу экспедиции не покидали смутные ощущения сделанной ошибки. Развитие национальной промышленности и торговли – дело хорошее. Сама Екатерина Алексеевна одобряет подобные вещи. Но…

– Как быть с так называемым «Сырьевым товариществом», Ваше Величество?

– За него упомянутый Миних, но уже совместно с Соймановым, любому глотку перегрызут. Не поверишь, я боюсь им перечить, – Екатерина впервые за день улыбнулась. – Аки дети малые, заставили меня подписать все указы. Мол, никогда русские промышленники, купцы и помещики не вкладывали столь значительных средств в переработку сырья. По словам президентов обеих коллегий, через два года Россия станет продавать европейским купцам в основном готовый продукт. Что увеличит прибыль заводчиков и казны более чем в три раза. Вроде тоже надо радоваться.

Императрица снова произнесла чужие слова, но с толикой недовольства. Шешковский прекрасно понимал мотивы главы Берг-коллегии Сойманова и примкнувшего к нему Миниха. За последние десять лет о необходимости развития собственной промышленности не говорил только ленивый или далёкий от столицы человек. Даже равнодушные к делам своих хозяйств вельможи понимают, что это дополнительная прибыль. А деньги в Санкт-Петербурге считать умеют и любят.

– Только в обеих компаниях всё поделено между членами Московского общества и ещё семью столичными богатеями. Любопытно, но в акционеры не взяли даже графа Романа Воронцова. Зато его брата Ивана приняли, – Екатерина улыбнулась, уже не скрывая злорадства. – Но это они зря. Не стоит связываться с этим сварливым семейством.