Чтение онлайн

– - Ну! Раз, два, три... Ты!.. Да, ты еще не знаешь, какая я!

– - Ты вся один восторг, -- воскликнул я, обнимая ее и покрывая лицо ее поцелуями.

– - Постой, постой, довольно, -- говорила она, стараясь освободиться и не давая целовать себя в губы, плотно сжимая их.

– - Варя, милая, ну, поцелуй меня еще так... по давешнему... ну, милая, хоть раз еще, -- приставал я.

– - Ах ты лакомка!
– - произнесла она шутливо-наставительным тоном и покачивая головой.
– - Стыдитесь, сударь, такой большой мужчина, с усами, и конфетки любит, ай-ай-ай!

И она засмеялась серебристым, раскатистым смехом.

– - Варя, милая, ну, не шали... ну, поцелуй, разок, один, -- умолял я.

– - Ну, хорошо, хорошо, -- произнесла она, обнимая меня, -- целуй, только не долго, а то голова кружится.

Да, голова действительно кружилась от этих поцелуев, кружилась и в прямом, и в переносном смысле; и Варя была права, когда, отстраняя меня, она с детской наивностью и недетской самоуверенностью говорила:

– - Нет, ты ведь не знаешь меня: я сильная.

– - Я знаю только то, что ты милая, что ты прелесть, -- восторженно отвечал я, чувствуя, что эта девочка совсем вскружила мне голову.

И крепко прижавшись друг к другу, мы медленно шли по аллее, счастливые, влюбленные, полные жизни. Забыв о прошлом, не думая о будущем, мы в это мгновение принадлежали этой теплой, лунной ночи, этому таинственному старому саду, мы принадлежали нашей молодости, нашей любви, мы были боги на земле.

– - Мне это ужасно нравится, -- сказала Варя, крепче обнимая мой стан.

– - Что?
– - спросил я.

– - Целоваться так.

– - Ах, лакомка, -- шутливо упрекнул я ее в свою очередь, -- ну, целуй.

– - Нет, постой, потом. Я вовсе не к тому сказала, что мне это нравится, чтоб сейчас и целоваться. А знаешь, на что это похоже, ужасно похоже?

Она говорила это с такой серьезностью и оживлением, что, казалось открытие неведомого мне сходства интересовало ее больше самих поцелуев. "Дитя, она Америку открыла", -- невольно подумал я и спросил:

– - Ну?

– - Когда я была маленькой, -- живо заговорила она, -- у нас на дворе был глубокий-глубокий колодезь; в нем было темно; но когда заглянешь в него -- воду видно, и в воде, как в зеркале, свое лицо увидишь. Я, бывало, перевешусь через сруб вокруг колодца и смотрю вниз долго-долго, пока голова начнет кружиться и в глазах помутнеет... И страшно было, и приятно.

– - Ведь ты могла упасть и утонуть!
– - сказал я, покачав головой.

– - Мне это все и говорили: деточка, упадешь, деточка, утонешь. А я вот взяла да и не утонула, а вот какая большая выросла. Уж как меня за это бранили, а я все-таки над колодцем свешивалась. Очень уж мне это нравилось, ужасно любила.

– - Ну, а теперь -- целоваться нравится? Да?

– - Да. Только, пожалуйста, не очень часто. Не надо, не надо, -- лепетала она, когда я опять стал целовать ее.

И я выпустил ее из своих объятий, я только галантно подал ей согнутый локоть правой руки, она оперлась на него я мы чинно продолжали путь.

Аллея кончилась, мы были снова у ее начала, на площадке пред террасой.

Пускай зоилы смеются над луной, воспеваемой поэтами, пускай она приелась читателям в лирических стихах и в любовных сценах романов, -- что ж мне делать, если я не могу забыть, как в ту ночь луна, выглянув одной половинкой из-за темного полога неба, смотрела на нас так приветливо, так радостно, как будто и она разделяла наше блаженство. Она осыпала нас снопами своих серебряных лучей, как осыпают иногда хмелем и пшеницей молодую чету; она постлала на нашем пути узорчато-серебряные дорожки; она разбудила задремавшую листву окрестных деревьев, чтоб показать им наше счастье, наши ласки; она заботливо светила нам, чтоб мы могли видеть и взгляды, и улыбки друг друга, -- и не изгладится из моей памяти незабвенная луна той далекой, невозвратимой ночи. Что мне за дело, что луна, говорят, обветшала; что мне за дело, что кто-то, где-то смеется над дифирамбами луне: мы ведь не зоилы были тогда; в эту ночь мы были только влюбленные.

– - Смотри, как ночь прекрасна, -- обратился я к Варе, останавливаясь у выхода из аллеи.

– - Да. И знаешь что?
– - сказала она.
– - Мне кажется, что будто уж мы давно, давно и много раз стояли с тобой на этом месте, вот так, под руку, и любуясь этой картиной.

– - Ты может быть видела это во сне?
– - сказал я шутя.
– - Бывают пророческие сны.

– - Нет во сне я этого не видала, -- произнесла она, задумчиво покачав головой, -- но я много раз бывала здесь в лунные ночи одна, я простаивала здесь по целым часам и воображала себя то той, то другой героиней из прочитанного романа. Ведь нам, бедным провинциальным барышням, ничего другого не остается, -- грустно, с оттенком не то горечи, не то иронии, закончила она.

Я не знал, что сказать ей на это, и только обнял ее и прижал в себе, а она продолжала:

– - Ты помнишь "Шейлока"?

– - Да, отчасти.

– - А я знаю одну сцену оттуда наизусть и люблю иногда повторять ее. Знаешь то место, где Джессика идет по аллее с Лоренцо, и он говорит ей:

Луна блестит. В такую ночь, как эта,

Когда зефир деревья целовал,

Не шелестя зеленою листвою, --

В такую ночь, я думаю Троил

Со вздохами всходил на стены Трои

И улетал тоскующей душой

В стан греческий, где милая Крессида

Покоилась в ту ночь...

Варя декламировала эти стихи с несколько певучей, но задушевной дикцией.

– - Потом, знаешь, -- продолжала Варя, -- они вспоминают еще других влюбленных, бродивших в такую ночь, как эта; но мне всего больше нравится, когда они шутя говорят сами о себе. Сначала Лоренцо ей:

... в такую ночь

С своим любезным Джессика бежала,

Покинув дом богатого еврея...

Джессика ему на это говорит:

... увы, в такую ночь

Ее любить Лоренцо юный клялся

И клятвами он душу у нее

Украл; но все обеты эти были

Один обман и ложь.

А Лоренцо ей отвечает, и по-моему ужасно мило:

...в такую ночь

Хорошенькая Джессика-малютка,

Обидчица-шалунья, клеветала

На милого -- и милый ей простил.

– - Правда это хорошо?
– - закончила Варя, смотря мне в глаза своими блестящими при лунном свете глазками.

– - Варя, да ты поэт!
– - воскликнул я, хватая ее руки и целуя их в восторге.

– - Ты мне уж это говорил однажды, -- улыбаясь ответила она.

– - Когда же?
– - испуганно спросил я, боясь, не показались ли ей мои слова заученным повторением.

– - А когда в первый же вечер по приезде смотрел мой пейзаж в гостиной.

– - Ну да, ну да, -- заговорил я обрадованный, -- и тогда я это понял, и теперь вижу и убеждаюсь еще больше, что ты поэт.

– - А ты с тех пор и не вспомнил о моих картинках?
– - произнесла она с добрым детским упреком, глядя на меня.