Чтение онлайн

Потом пришёл ноябрь. И в нём тоже праздновали победу – Дивали. Это, как нам сказали, главный праздник у индуистов, символизирующий триумф света над тьмой, он же фестиваль огней. Хотя в нынешнем веке, скорее, фейерверков по ночам. Дивали празднуют все, независимо от веры. Поэтому мы тоже празднуем, улыбаясь многочисленным зажжённым глиняным фонарикам и украшенным разноцветными гирляндами пальмам. Очень напоминает Новый год. Праздник длится до пяти дней, а значит, прощай тишина на всю неделю.

Тишину нарушают и местные громовые раскаты, оглушительные и внезапные. Кажется, гром специально выжидает удобного случая, когда ты меньше всего готов к чему-то непредсказуемому и ни за что бы в жизни не подумал заткнуть уши пальцами, как в новогоднюю ночь, когда идёшь мимо компании злобно насмехающихся мальчуганов, зная, что в след тебе они обязательно кинут бомбочку. Керальский гром коварен. Он подкрадывается, замирает в сантиметре от твоего затылка, точнее, от твоего невинного затылка, а потом резко шарахает громадной кувалдой по заранее занесённому над головой медному тазу. Ты подпрыгиваешь на месте, выкрикивая при этом что-нибудь очень неприличное, а через пару мгновений с неба начинает падать вода. Причём с такой силой и даже злобой, что она дырявит плотные листья банановых пальм, растущих в наших домашних джунглях, вырывает куски красной земли у обочины и хлёстко колотит по крыше, пугая Бруно, который уже и так спрятался в наволочку и носа своего оттуда не показывает. Правда, стремительный и злой дождь кончается так же быстро, как и начинался. Разом стихает барабанная дробь, белый шум растворяется и слышится лишь одинокая струйка, бегущая вниз с карниза. Бруно скидывает наволочку и, счастливый, прямо голышом, бежит за дверь. А там – безбрежные тёплые коричневые лужи, тяжёлый воздух и удивительный, насыщенный зелёный цвет, куда ни глянь. Ещё пара минут и выглядывает ослепительное солнце, отражается в маленьких каплях-зеркалах, что рассыпаны тут повсюду, и любуется собой.

После дождя садимся на новенький ярко-красный мотороллер, или как ещё его называют, скутер, который по рекомендации Раджеша мы арендовали у местного бизнесмена. Выезжаем из дворика, из улочки и сворачиваем на широкую асфальтированную дорогу.

В самом её конце, а может, и в самом начале, – зависит от того, с какой стороны на неё взглянуть, – прямо у обочины, в тени невысокого дерева сидит человек в инвалидной коляске. Коляска старенькая, да и человек тоже. Сидит и смотрит. За спиной – подушка, на коленях – ладони, сбоку – зонтик. Мимо едут машины, проходят люди, редко – собаки. «Каково это – быть неподвижным, когда все вокруг куда-то несутся?» – думаю я. Тут же становится стыдно за то, что недавно жаловалась на свою «неособенность». Что бы он на это сказал? Страшно представить.

Мы едем, а он смотрит. Я улыбаюсь, а он смотрит. Машу ему рукой, нечаянно, незапланированно, как-то по-дурацки, то ли приветствуя, то ли прощаясь, а он не двигается, просто смотрит. Может, он думает, что я смеюсь над ним? Наверное, не надо было махать.

Наши маленькие вылазки по окрестностям мы зовём «приключения». Отправляться в них мы начали с Реми ещё в Берлине, ещё до рождения Бруно. Выйдем, бывало, из дома после обеда, в какой-нибудь вторник или четверг, сядем в первый попавшийся автобус, у окна, и куда-нибудь едем. В стекла стучится солнце, навстречу бегут почтовые ящики, деревья, слова на вывесках, взгляды на лицах и мы сами – в отражениях. Однажды слышим за спиной громкий многоголосый смех. Оглядываемся. Подростки. Сидят. С модными взъерошенными причёсками и ногами, задранными через спинки сидений спереди. Реми недовольно кривит рот и вспоминает себя в тринадцать, школьные экскурсии по последним пятницам месяца, большие автобусы, вельветовые штаны, симпатичную девчонку из параллельного и одноклассников, похожих на этих задир с ногами.

– У них были такие же причёски и усаживались они тоже всегда именно там, «на задах», – рассказывает он. – Они были элитой. Ну, по крайней мере, так они сами себя называли.

– Надо же, – удивляюсь я. – У меня было всё в точности так же. Все, кроме девчонки. И у нас была дерзкая «элита», и они тоже усаживались сзади, «на Камчатке», как мы говорили.

Теперь мы едем по Варкале, вернее, даже уже выезжаем из неё. Бруно сидит впереди всех, на «язычке» сидушки скутера, без шлема, сложив ручки на приборную панель, как настоящий индийский ребёнок.

– Хоть не выпадет! – говорит водитель скутера, он же отец, обнимая сына крепкими широкими ляжками. Реми едет посередине и тоже без шлема.

Я же сижу «на задах», «на Камчатке». Я элита. Ура! К слову, в школьных автобусах я всегда сидела в передних рядах, в рядах тех, кого считали, мягко говоря «неэлитой». Поэтому отныне мне радостнее всего. Я тоже без шлема.

Большая варкальская дорога петляет и приводит нас в городок со смешным названием «Калам Балам». На удивление каламбаламцы выглядят в точности, как и варкальцы: женщины в разноцветных сари, мужчины в однотонных лунги. А ведь могли быть и вычурнее, думаю я. Снова машу рукой. И что это со мной сегодня?

Неожиданно по соседству на дороге появляется нечто – огромное, грудастое, пёстрое, с нарисованной фантастической звериной мордой на кузове. Грузовик. Сигналит. Обгоняет. Мы сбавляем скорость и через мгновение рассматриваем его уже сзади. И там разукрашено, но только в цветы. Реми ругается. По-немецки. Он всегда ругается по-немецки, а ещё по-немецки разговаривает с котами. «Какой же ты мягкий, – скажет он одному из них. – Прямо на сон из-за тебя тянет!» Это, наверное, рефлекс какой-то лингвистический. Так вот, мы едем, а он ругается на грузовик и хочет что-то мне ещё сказать, пожаловаться, но в этот же миг, на дорогу выпрыгивает еще один гигант. На этот раз автобусный. Тоже яркий, тоже лихач и тоже с громким гудком. И не просто по встречке гонит, а умудрятся ещё и ямки всякие в асфальте объезжать. Я смотрю ему в окна. А в них нет стекол, одни пассажиры, которых бросает из стороны в сторону, как на американских горках. Руки приклеены к поручням, волосы из-за встречного ветра устремлены назад, прямо в лица сидящих сзади. Странно, что вид у них спокойный и никто не визжит. Наконец, автобус поравнивается с грузовиком и внезапно спотыкается о глубокую колдобину. Раздаётся грохот, люди подпрыгивают до потолка, а я визжу.

От стресса разыгрывается аппетит, а может быть, и от запахов – здесь повсюду продают еду. Останавливаемся у лавочки, в которой жарят бананы. Восемь рупий за штуку. Блюдо готовит высокий мужчина с вытянутыми от сосредоточенности губами и с трубочкой полотенца вдоль головы, как у повара-японца. Обе руки его работают одновременно и как будто друг от друга независимо. Одна купает бананы в жестяном ведре, полном вязкой ярко-жёлтой гущи, а оттуда перебрасывает в большой котёл с кипящим маслом. Бананы тут же пенятся, журчат и по какому-то наверняка известному закону физики, медленно отплывают к бортикам. В это время вторая рука важно орудует в котле. Длинной шумовкой она помешивает бананы, выталкивая их от бортиков обратно к центру, вылавливает румяные и складывает рядком на решётку, с которой струйками стекает горячее рыжее масло.

Мы стоим рядом. Пахнет ванилью, хрустящей корочкой, на земле красивые узоры от капель теста и масла, в желудке урчит. Ждём нашей очереди.

Горячие жареные бананы с виду похожи на горячие жареные пирожки. Да и разбирают их, как пирожки. Ещё минута и в руках у нас газетные кульки, шершавые, жаркие, текст на них местами впитал масло и стал жирным. Разворачиваем, едим заветные пирожки. Ой, то есть бананы.

– Очень вкусно! – мычит жующий Реми.

Солнце слепит ему в глаза, и губы у него блестят, как у актрисы.

Покончив с бананами, замечаем рядом еще одну лавочку. И там тоже жарят. Только не пирожки, а мячики. Предположительно теннисные. «Луковая пакора – вот как они называются» – разъясняет улыбчивый продавец. Нам интересно, поэтому покупаем и их. Снова в руках кулёк и снова из газеты.

Луковая пакора, оказывается, сделана не только из лука, но и из перца чили, мелко нарезанного и равномерно распределённого по всему пакоровому шарику, и внутри, и снаружи.

– Очень остро! – говорю я Реми, который в последнюю минуту передумал насчёт пакоры и взял вторую порцию бананов. – И вроде бы вкусно!

– Вроде бы?

– Очень остро! – снова говорю я, обмахивая рот ладонью. – Очень очень очень остро! Дай воды!

А через миг уже кричу:

– Не помогает!

Реми тянет за руку:

– Пошли туда, мороженое есть! Я читал, что молоко нейтрализует!

В кафе-мороженое, куда меня затянул Реми, мороженого, как назло, не оказалось, но были молочные коктейли. Дыша через открытый рот, я ткнула на первый в списке, тот, что назывался «фалуда». Времени на раздумья не было, название мне понравилось, да и мороженщик одобрил, заблестев в глазах и покачав головой задорным колокольчиком. Я взмолилась: «Если можно, побыстрее! Пли-из!» Он немедля удалился и загремел посудой из соседней комнаты. Я радовалась и не находила себе места. Фужер прибыл минуты через три, во время которых две пары взрослых и одна – детских рук активно нагоняли воздух в направлении обожжённого пакорой языка. Мороженщик поставил его на столик передо мной. Я уставилась на бокал и онемела. Через мутный пластик просвечивалась густая розовая молочная смесь в чёрную крапинку и слои чего-то иссиня-зелёного с кровавыми подтёками в глубине. Там, кажется, ещё что-то булькало, перемежалось и даже шевелилось. Я нервно сглотнула и прикоснулась к торчащей из бокала длинной ложке. Субстанция будто отозвалась, оживилась, и из пучины показались фрагменты фруктовой мякоти, остриженные ногти, белые пёрышки и ещё нечто цветное и очень правильной формы. Кубики лего, – подумала я. Сквозь всклокоченные гребешки взбитых, но тяжёлых сливок, выползала тягучая жижа. Багровыми ручейками она переливалась через края и, пробираясь вдоль стенок вниз, замертво останавливалась на полпути, так и не капнув.