Чтение онлайн

Беседы наши касаются в основном общечеловеческого: климата, насекомых, современной молодёжи и постоянно дорожающей жизни. И всё бы хорошо, да только частенько в наших диалогах возникают неудобные паузы. Раджеш, к примеру, скажет: «Сегодня был на рыбном рынке. Цены поднялись. Люди стали злее. А гроз в этом году больше». От услышанного Реми неправдоподобно закашливается, скрывая таким образом несдержанный смешок, и ещё более неуклюже смотрит на часы. Я делаю вид, что этого не замечаю и сочувственно подкивываю Раджешу. А тот опускает застенчивый взгляд и начинает гипнотизировать чаинки, временами вздрагивающие на дне стеклянной чашки. Может, он их подсчитывает? – думаю я. В тёплом воздухе над столом дёргано летают три мошки и что хуже неловкость – явная, густо-кремового цвета, осязаемая каждым из нас. Кроме, конечно же, Бруно, который тоже сидит за столом на высоком детском стуле и как ни в чём не бывало, увлечённо возится шустрыми пальцами в пластиковом стаканчике с йогуртом, не подозревая, что своим копошением привлекает внимание взрослых и тем самым становится в эту затруднительную для них минуту настоящим спасением. Плохо скрываемое замешательство на их лицах редеет и преображается в деланный интерес, а в случае Раджеша – в восхищение.

– Он такой милый, – говорит он.

Я улыбаюсь и тяну заварник.

– Ещё чаю? – спрашиваю, так и не поблагодарив за комплимент.

– Нет, нет, я уже готов! – отвечает он, прикрыв ладонью чашку и доверительно подмигивая Реми.

Так он намекает о том, что пришло время выйти в сад, покурить биди 21 . Реми тут же подпрыгивает на месте и буквально выскакивает из-за стола, громко отодвинув стул, а затем вместе с Раджешем выходит за кухонную дверь, притворяясь, что не видит моего осуждающего и даже гневного взора, брошенного им вслед, и ещё серии таких же, неодобрительных, поглядок минуту спустя, но уже через жёлтую москитную сетку окна над раковиной в кухне.

Стою, мою посуду. Мелкая решётка дробит фигуры курящих в пиксели, пахнет пылью и горечью дешёвого табака. Реми светится счастьем. Ещё бы! Выпал случай покурить! Пару лет назад со словами: «Ради тебя и Бруно!» он покончил с вредной привычкой. Правда, успел оговориться: «За компанию курить буду!» Вот и радуется теперь возможности подымить, используя придуманную им же самим лазейку. Ребёнок, ей богу! Интересно, «дружил» бы он с Раджешем, если бы у того не было сигарет? Ведь с каким предвосхищением он ждёт его моргания-маячка и как расцветает, зажав между пальцев вонючую самокрутку, делая заветную затяжку. Да так расцветает, что малиновые бутоны неизвестного мне деревца, спадающие теперь на его затылок, рядом с ним бледнеют. А Раджеш. Он тоже рад. Правда, не глазами.

Нет, мне не кажется, что он несчастен. В этом я просто уверена!

Что-то с ним не так. Этот его просящий взгляд, мягкий голос, ранимая улыбка, опущенные, будто пристыжённые какой-то тайной плечи, и вечный вопрос о счастье. Или всё же я ошибаюсь? Реми со мной не соглашается, говорит, что ничего такого в нём не заметил, что он – самый обыкновенный индиец за тридцать: коротко стрижётся, молится, носит клетчатые рубашки, плотные джинсы и закрытые кроссовки, когда на улице плюс сорок. А ещё, что у него самое обычное для Индии имя, религия и гетеросексуальная ориентация. Но мне всё-таки кажется, с ним что-то не так.

– Бедный мальчик, – прошептала женщина.

Обыкновенная несчастная многодетная индийская женщина неугадываемого возраста. Две чёрные полулуны усталости отягощали её ещё молодые глаза; волосы – густые и крепкие, – преждевременно обрели металлический от седины оттенок, а красивый лоб и гордую переносицу покрывали морщины – не те, что выдают взросление, а те, что указывают на привычку противиться и гневаться.

Сидячая поза, в которой она замерла, внимая долгой речи говорящего, с прижатыми друг к другу коленками, окоченелыми на носочках под конторским стулом стопами в сбитых сандалиях, выглядела напряжённой, неудобной, позой матери подсудимого, выслушивающей приговор. И продолжала так сидеть, даже когда должное быть сказанным отзвучало, и в комнате, обставленной тяжёлыми полками и книгами, наступило молчание, временами прерывающееся жужжанием мотоциклеток за окном.

К жизни её вернула рука визави, – того самого говорящего, – мягкая и деликатная, интеллигентно утончающаяся к кончикам пальцев, но в то же время надменная, с грубым перстнем на мизинце. Она, как бы невзначай, а на деле намеренно, для ускорения развития обстановки, кротким движением пододвинула к гостье, на край стола, тонкую зелёную книжицу. Женщина взглянула на неё – на то и был расчет, – и лицо её тотчас же обрело тревожность и даже панику, будто это была не обыкновенная тетрадь по арифметике, а нечто ужасающее и коварное, смертельная пилюля, упрятанная в конфетную обёртку, и будто существовал нелепый жестокий закон, по которому она должна была скормить её собственному ребёнку.

Спустя долгое мгновение она, наконец, потянулась к книжице. «Раджеш К., 21.06.1981» – значилось между линиями графы на обложке, стройное, одинокое, выведенное безупречным канцелярским почерком. Сердце женщины сжалось, будто на нём самом выцарапывали родные инициалы и дату, а перед глазами предстал образ робкого послушного двенадцатилетнего мальчика. Чересчур робкого – таким она его считала, – и, пожалуй, самого послушного.

– Бедный, бедный мальчик! – повторила она и невольно вспомнила тот самый день, 21 июня 1981 года, двенадцать лет назад, такой же предмонсунный 22 , как и сегодня, только дождливый; юную роженицу, скончавшуюся после долгих страданий, и её крошечное недоношенное дитя.

Заведующему родильным отделением не понадобилось и получаса, чтобы разузнать и подтвердить: умершая была сиротой и не замужем. Не пришлось и определять новорождённого в приют. Расчувствовавшаяся акушерка вызвалась его усыновить.

Малый рос быстро, ел сытно, спал крепко. Вот только, звёзды… Его натальная карта предсказывала грозное, полное несчастий будущее. Впрочем, тогдашний астролог утешал: «Вердикт не окончателен. Может, обойдётся. В первые четыре года судьба ещё призрачна, она в руках Бога, последующие восемь лет – под действием кармы матери и отца. Верный расчёт планет и дош 23 произведём через двенадцать лет. А пока молитесь!»

Двенадцать лет…

И вот он, этот важный документ – а, по мнению женщины самый важный, важнее даже национального паспорта – перед ней.

«Ведь что такое паспорт? – сейчас же подумалось ей, – Всего лишь факт жизни. А астрологическая книга – это целая летопись!»

– Нет, этого не может быть! – сказала она решительно и громко.

Душевный протест, пробудившийся ещё в самом начале этого распорядительного монолога, когда уже было понятно, что её готовят к наихудшему, но тогда колеблющийся и боявшийся показаться наружу, теперь уверовал в свою правоту, наплевал на приличия, сомнения, очевидное и здравый смысл и возразил со всей обиженной нарочитой смелостью. Прерывисто дыша, учащённо моргая, она принялась пролистывать книжку вперёд и назад, мельком вглядываясь в многоэтажные таблицы, плотно заселённые цифрами и неведомыми закорючками, начерченные от руки ровные круги и казавшиеся злыми горбунами ромбы – непостижимые, сложные ведические расчеты, – точно пыталась с ходу разобраться в том, на что уходят годы и десятилетия и во всем этом, неимоверном, выискать глупую ошибку, случайный просчёт.

Напротив сидит господин Гопал, уважаемый в округе человек, астролог со стажем, унаследовавший от тестя – в прошлом тоже почитаемого и даже знаменитого в городе астролога, – не только уникальные, как было сказано в висящем на стене дипломе, познания джьотиша 24 , нумерологии и рейки 25 , но и «Кабинет предсказаний и анализа судьбы» со всей его клиентурой, включая и эту нервную пожилую страдалицу. Поглаживая выкрашенную хной в цвет спелой тыквы бородку и время от времени ёрзая большим задом в кожаном кресле, отчего то взвизгивало, словно придавленный котёнок, он внимательно наблюдает за женщиной. Несмотря на свою холёность, выглядит при этом несчастным. Впрочем, что обыкновенно для случая, когда составленное им толкование не сулит ничего хорошего. По опыту он знал: образ сопереживающего чужому горю человека, способен не только смягчить негодование расстроенного посетителя, но и вызвать симпатию и даже жалость. А последняя, как известно, – залог хороших чаевых.

Роль эта давалась ему сегодня особенно легко, так как играть её не требовалось: уныние отражало истинное положение души. Во-первых, потому что натальная карта Раджеша, приёмного сына пришедшей, оказалась на редкость плохой, одной из тех, к которой невозможно подобрать рекомендаций, как невозможно перекроить уже сшитый костюм, или как любил говаривать его предшественник, добиться исполнения команд от ужаленной скорпионом пьяной обезьяны. Во-вторых, потому что о чаевых можно было забыть: женщина бедна, к тому же вдова с тремя детьми. В-третьих, потому что время обеда. Желудок скрипит. Мысли растекаются и все в сторону тарелки дала с рисом и стаканчика пенящегося молочного чая, поджидающего в ресторане по соседству. Но всё же господин Гопал терпелив, не расслабляет поддельно виноватой улыбки, ноющего живота и следит за тем, как некрасивые женские истёртые ладони, обтянутые тугими пружинами дешёвых браслетов, ведут бестолковую войну с невидимым врагом, чудящимся им меж расписанных страниц. На миг ему даже показалось, что эти сумасшедшие ладони отделились от могучих рук и вообще от всего её большого, как бы даже и неженского тела, обёрнутого в выцветший шёлк, обрели свободу и надумали придушить.