Невероятный год
Шрифт:
Паренёк-кудрявый чуб, подняв водительский козырёк и устранив тем самым препятствие для мощного полуденного солнца, наверняка не подозревал, что лучи-прожекторы так удачно упадут на голографическую ленту, протянувшуюся вдоль приборной панели, а отразившись от неё, рассыпятся цветным волшебным порошком по всему пушистому и без того посверкивающему салону тук-тука, ошеломляя нас, а также присутствующих здесь богов, людей и зверей.
С приоткрытым ртом всматриваясь то на божеств, то на актрис, то на животных, пытаясь выявить логику и связь между ними и предчувствуя непостижимость, как и в случае с визитной карточкой, я нечаянно столкнулась со взглядом Раджеша, не менее удивлённым и, наверное, всё это время за нами пристально наблюдавшим.
– Вам удобно? – прервал он возникшую неловкость.
Его стесняющееся, или как будто извиняющееся лицо, которое при встрече показалось мне гордым, замерло в кротком ожидании. Только теперь я обратила внимание, что из-за отсутствия свободного места, ему пришлось примоститься к шоферу – благо стройному индийцу, – заняв не то полусидячее, не то полувисячее положение.
– Вам удобно? – снова робко спросил он.
Мы с Реми очнулись и быстро закивали, подозревая, что он из своего «подвешенного состояния» так иронизирует. Но нет, его добрые глаза и мягкий голос выражали заботу. Он и вправду хотел знать, было ли нам удобно.
– Тогда едем? – на этот раз задорно поинтересовался водитель.
– Едем! – хором ответили мы.
Высокий чуб выразил согласие, качнувшись по-индийски из стороны в сторону, трёхколёсный экипаж тотчас же раскашлялся и покатил по бугристой тонкой улочке. Мы волнительно вздохнули, одновременно радуясь и опасаясь того, что ждёт впереди, а Бруно потянулся любопытным ртом в направлении блестящей бахромы.
Всё время, пока мы ехали, Раджеш из полуоборота рассказывал, куда мы едем, какие дома и квартиры он собирается нам показать, добросовестно упоминал их достоинства, а главное, и их недостатки. Говорил уверенно и мягко. Это располагало к нему. Кроме того, он прямо по ходу движения, размахивая одной рукой (другой держался за водительское сидение, чтобы не упасть), знакомил нас, как он выразился, с «важными варкальскими локациями».
– Вот сюда, в «Кришна Маркет», вы должны ходить за покупками, – показывал он пальцем на небольшой магазин у дороги с висящими на входе связками бананов и спящими на ступеньках собаками. – Там вы должны купить всё!
Раджеш говорил с ярко выраженным индийским акцентом и, похоже, на ярко выраженный индийский манер. Реми, придерживая махровый пуд занавески, поглядывал то на дорогу, то на меня и беззвучно шевелил губами, по которым я отчётливо читала: «Что он несёт?»
– Он имеет в виду, что мы можем, а не должны ходить в этот магазин, в котором можем, а не должны купить всё, что нам понадобится, – шептала я ему на ухо заносчивым тоном старшей, которой по каким-то причинам удаётся понимать индглиш (так мы нарекли индийский английский) лучше, чем ему.
Веки Реми на долгое мгновение сделались измождённо тяжёлыми, а зрачки пренебрежительно скосились.
В итоге поездка выдалась содержательной. Мы не только посмотрели вакантное жильё, но и узнали от Раджеша, куда «мы должны приходить за рыбой», в каком ресторане «мы должны обедать» и, конечно же, где «мы должны лечиться».
– Надеюсь, нас вылечат, – шутил Реми.
На что Раджеш со всей серьёзностью, отвечал:
– Конечно, вылечат. В Керале самые лучшие врачи! А если вы должны пойти к аюрведическому доктору, то спросите меня, я подскажу, к какому.
Мы благодарили его за рассекречивание «важных варкальских локаций» и больше всего за то, что у нас теперь есть дом, в котором мы, по словам Раджеша, «должны жить» уже завтра.
Глава 5. Следующее утро
Следующее утро выдалось хлопотливым. Нам предстоял переезд из «Камиля» в новый дом, а также новые сборы. К прискорбию, чемоданную целостность скарба, тщательно утрамбованного мной в Берлине, за недолгое время нашего здесь пребывания, сохранить так и не удалось. В первый же день Реми попросил отыскать его сменное бельё и бритвенный станок, которые я собственноручно и так опрометчиво заложила на самое дно. При мысли о том, что нужно будет вынимать свёрнутые ровными рулетами футболки и тревожить аккуратные гнёзда из компьютерных проводов, лицо вмиг раздосадовалось, упало и растеклось – естественно, в направлении Реми, так как предназначалось именно для него, – жалобно смотря, хлюпая и причитая: «А может, всё-таки не надо?» На что он лишь произнёс немецкое «Тья» – универсальное, ёмкое, неуклонное, значащее теперь что-то вроде: «Мне понятно твоё разочарование, майн шетцхен, но уж лучше это сделаешь ты, чем кто-либо криворукий, вроде меня!»
– Достался же мне муж-чистюля! – заворчала я про себя, но всё же полезла в плотные багажные глубины.
– Мы сейчас, между прочим, находимся в чрезвычайных обстоятельствах, в которых надевать чистые трусы и уж тем более бриться совсем необязательно! – продолжала я ворчать, но уже вслух.
– Ага, умная какая! Видимо, на тебя это правило не распространяется? Своё-то бельё ты предусмотрительно положила на самый верх, – парировал обиженный Реми.
– По крайней мере, я не бреюсь каждый день!
– Тогда и я не буду, если обещаешь не пользоваться содержимым твоей косметички.
В общем, большой чемодан пришлось разобрать. А спустя день – и второй, маленький чемодан, потому что и на его дне, как назло, осело самое нужное: купальник и сетевой шнур от компьютера. Ко всему прочему, пока мы с Реми лениво попивали Сальвановский чай на балконе и предавались мечтаниям о предстоящей новой жизни, Бруно умудрился разнести багажное содержимое по всему номеру.
На сборы оставался час. Вещи всё ещё лежали разбросанными где попало чемоданы пестрели развороченными душами, и из них символично свисали разноцветные провода, как после взрыва. Я стояла рядом, покачивающаяся от бессонной ночи и раннего пробуждения – печальный призрак чемоданного домового, оплакивающий своё последнее пристанище, некогда цельное, наполненное, нетронутое.
Задача «собрать и упаковать» представлялась в эту минуту невыполнимой и невыносимой – побочные эффекты длительного перелёта и смены часовых поясов, казалось, день ото дня только ухудшались. А, может, сон пропал от душевных всплесков, переживаний и безответных вопросов. Всё кругом: время, движения и даже собственные конечности казались бесконтрольными, растягивающимися, липучими, как струны сырого теста.
Собрав остатки воли и отчаянно прорычав, я всё же засучила воображаемые рукава и пошла подбирать одежду, игрушки, книги, а затем свалила их на кровать, готовясь к тому, что сейчас предстоит по новой всё старательно скручивать, сворачивать и компоновать в лучших традициях тетриса. В этот момент из душа вышел сонный отрешённый лохматый Реми. Заметив мобилизацию сил в моей позе и взгляде, он одобрительно кивнул, мол, поддерживаю, молодец, и тут же грузно упал лицом в подушку, рядом с только что наваленным мной сугробом.
От увиденного внутри что-то оборвалось и схлопнулось. Приступ решимости, наверное. Потому что снова ничего не хотелось, разве что кричать.
– Я не буду паковать одна! – громко запротестовала я.
Реми и не вздрогнул. Он продолжал молча лежать, а спустя минуту глухо застонал, подобно несчастным рыбакам на заре. В стоне его чувствовалось бессилие и вместе с тем признание несправедливости с его стороны, о чём больше всего возмущались отмеченные моим уставшим, но порывистым от гнева голоском «не буду» и «одна», а также мой трагический, взывающий о пощаде взгляд. Реми медленно поднялся, подошёл и положил мне на плечо ладонь, как поступает всегда, когда ему приходится в чём-нибудь уступать. В этот раз, правда, его рука казалась особенно увесистой.
– Хорошо, – обречённо сказал он.
– Хорошо, – повторила я не сразу, выпуская потихоньку слабую улыбку и, кажется, вновь воодушевляясь.
– Но, – громко добавил он. – Будем паковать по моему!
Быстрым озлобленным движением он обхватил груду нашего теперешнего имущества, скинул в открытые чемоданы, захлопнул чёрные клапаны и, сильно придавливая ногой сверху: сначала один, потом другой, попытался застегнуть на них молнии. Увы, как настойчиво он не давил и как неистово не тянул навстречу друг другу тугие края, застёжки так и не подавались.