Чтение онлайн

Она допила воду и поставила чашку ближе к центру стола. За окном ещё была ночь, но тьма уже не казалась такой густой. Корневые тени ушли. Клава где-то снаружи тихо сопела, возможно, спала прямо в гирлянде. Печь грела слабым ровным теплом.

Марья вдруг заметила, что Велеслав больше не стоит отдельно у окна. Он сидит напротив, по другую сторону стола. Между ними лежали травы, соль, две ложки и ночная усталость. Не близость. Не доверие в красивом смысле. Но что-то простое и устойчивое.

Он остался рядом, когда можно было снова уйти в тишину.

И это почему-то успокаивало сильнее, чем хотелось бы.

До рассвета они больше почти не говорили.

Избушка молчала. И в этом молчании было странное уважение.

Когда за окном посерело, дом изменился первым.

Сначала печь разгорелась сама. Не торжественно, как ночью, а по-домашнему: ровно, тепло, без лишнего света. Потом лавки вытянулись до нормального размера, будто ничего не знали о своих вчерашних издевательствах. Лежак у стены перестал выглядеть ловушкой и снова стал просто деревянным лежаком. На столе появились две миски.

И две ложки.

Марья посмотрела на них с мрачным удовлетворением.

— Смотри, дом понял основы приличного быта.

Велеслав поднял глаза от окна.

— Избушка признала нас не врагами.

— Это не значит «друзья». И уж точно не значит то слово, которое любит орать сорока.

На стене над столом проступила надпись:

«Первый кров принят».

Марья успела только прищуриться, как ниже появилась вторая строка:

«Ссорятся, но слышат».

— Дом, — сказала Марья очень спокойно, — без комментариев.

Избушка скрипнула довольным скрипом.

— Я серьёзно. Ещё одна надпись — и я попрошу Ягу выдать тебе список правил поведения с гостями.

Снаружи кто-то деликатно постучал в стену.

— Можно уже поздравлять? — раздался сипловатый голос Клавы. — Я тихо. Почти без гирлянды.

Марья закрыла глаза.

— Велеслав.

— Да?

— Скажи ей что-нибудь лесное и страшное.

— Клава, — произнёс он.

За стеной тут же стало тише.

— Хорошо, не поздравляю! Просто фиксирую: ночная атака, совместная защита, невеста огненная, жених мрачный, дом одобрил…

Марья распахнула дверь.

Клава сидела на пороге, вся в тине, с перекошенной гирляндой на плечах и кувшинкой, прилипшей ко лбу. В руках у неё была мокрая берестяная тетрадка, которую она тут же попыталась спрятать в волосы.

— Отдай, — сказала Марья.

— Это рабочие записи!

— Это вещественные доказательства твоей неспособности молчать.

— Я организатор, мне нельзя молчать. От этого портится замысел.

— Я сейчас испорчу тебе тетрадку.

Клава ахнула и нырнула за гирлянду.

Велеслав вышел следом, и утренний свет лёг на его лицо, подчёркивая усталость и тёмный след на ладони. Марья заметила след. Клава тоже заметила, но впервые за всё время не стала комментировать.

Нить между Марьей и Велеславом светлела. Она не исчезла, но стала тоньше, прозрачнее. Красный узел поверх зелёной петли держался ровно, и в его свете уже не было мутной тьмы.

— Первое испытание пройдено, — сказал Велеслав.

Марья посмотрела на избушку, которая теперь выглядела почти довольной.

— Отлично. Осталось всего два, заговор, каравай, сваха, болото и деревня.

— И свадьба! — радостно вставила Клава из-за гирлянды.

Марья медленно повернулась к ней.

— Клава.

Кикимора мгновенно спряталась ниже.

— Молчу. Но записываю молча.

Избушка распахнула дверь шире, словно выпроваживала их до того, как Марья передумает и действительно начнёт отбирать у кикиморы тетрадку. Тропа от мшаного холма уже светилась тонкой линией. Но вела она не обратно к Яге.

Марья заметила это первой.

— Это не та дорога.

Велеслав посмотрел на нить. Светящаяся линия уходила между деревьями в сторону Заречья.

— После первого испытания обряд показывает следующий узел.

— Узел в деревне?

— Если ведёт туда, значит, там связано либо второе испытание, либо подмена венка.

Марья сразу подумала об Агафье. О её мягкой улыбке у колодца. О фразе «раз судьба заговорила, надо слушать». Потом о Тихоне, который наверняка уже забился за печь, потому что понял, что натворил.

— Значит, к деревне, — сказала она.

Клава радостно подпрыгнула.

— О, деревня! Там пироги!

— Там свидетели, — мрачно сказала Марья. — И баба Параска. Пироги — это меньшее из бедствий.

Они спустились с мшаного холма. Утро в лесу было сырым и серым. После ночной угрозы каждая тень казалась подозрительной, но корневых знаков больше не было видно. Клава плелась следом «совсем незаметно», хотя её гирлянда цеплялась за каждый куст, а из тетрадки периодически капала болотная вода.

— Ты можешь идти без украшений? — спросила Марья, не оборачиваясь.

— Это не украшения. Это настроение.

— Убери настроение с ветки. Оно застряло.

Клава засопела и принялась отцеплять гирлянду.

Когда тропа вывела их ближе к лесной границе, впереди послышались шаги. Быстрые, сбивчивые. Потом между деревьями выскочил Варнава — тот самый мальчишка, который утром гонял козу у деревни. Без козы, что уже само по себе говорило о серьёзности положения.

Он остановился, увидел Марью, потом Велеслава, потом Клаву с гирляндой, открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Тётка Марья…

— Если ты скажешь «поздравляю», я отправлю тебя обратно за козой и велю ей тебя воспитывать.

Мальчишка поспешно замотал головой.

— Там у вашей избы все собрались. Баба Параска, Ульяна, староста… Агафья тоже.

Марья почувствовала, как внутри похолодело.

— Что делает Агафья?

— Велела каравай печь. Сказала — по старому слову. Чтобы обряд укрепить.

Велеслав стал неподвижным.

— Какой каравай? — спросил он.

Варнава сглотнул.