Чтение онлайн

— Свадебный. Только он…

— Что?

Мальчишка посмотрел на Марью почти виновато.

— Он шевелится.

Клава восторженно ахнула.

— Живой каравай! Я знала, что праздник будет особенный!

Марья не стала даже смотреть на неё. Нить на её запястье на миг снова потемнела, а красный узел вспыхнул в ответ, удерживая чужой холод.

Велеслав и Марья переглянулись.

За их спинами мшаная избушка тихо скрипнула, будто предупреждала: ночь закончилась, но испытание — нет.

И Марья поняла: пока они ночью удерживали дверь, кто-то в деревне уже открыл другую.

Утро пришло серым лесным светом.

Марья проснулась не от стука, не от чужого мокрого голоса и не от того, что избушка снова решила воспитывать её потолком. Она проснулась от тишины. После ночи, в которой стены дрожали, дверь держала невидимый напор, а за окном что-то с корневым знаком называло её избранной, эта тишина казалась подозрительной до неприличия.

Некоторое время Марья лежала неподвижно, прислушиваясь. Печь ровно потрескивала. За окном шумели деревья. На крыше шуршал мох, но уже не тревожно, а буднично, будто дом просто просыпался и недовольно вспоминал, кому пришлось ночью держать дверь. Рядом, по другую сторону корзины с травами, Велеслава не было.

Марья резко села.

Он оказался у стола. Сидел прямо, как будто и не спал вовсе, и рассматривал свою ладонь. На коже тёмной полосой лежал след от ночной нити — тонкий, неровный, похожий на ожог холодом. Зелёная связь между их запястьями снова светилась чисто, без мутной темени, а поверх неё крепко держалась Марьина красная нитка.

— Если скажешь «терпимо», — предупредила Марья, — я начну лечить без согласия.

Велеслав поднял глаза.

— Тогда не скажу.

Она помолчала, потому что ответ оказался неожиданно правильным. Не героическим, не упрямым, не с этим его вечным «я выдержу, потому что так положено». Просто правильным.

— Уже учишься, — сказала она и поднялась с лежака.

Избушка скрипнула так, будто тоже отметила прогресс. Лавки больше не были укорочены, стол стоял ровно, дверь не дрожала, а на нём уже стояли две миски, две ложки и кружка с водой. Дом явно решил, что после ночного нападения они заслужили не только испытание, но и основы приличного быта.

Марья подошла к столу, проверила нить на запястье, осторожно тронула красную перевязь. Узел был крепкий. Чужой зов не просачивался. Рука болела, но боль была обычной, земной, её собственной, а не той ледяной чужой волей, которая ночью тянула к двери.

На стене над печью вдруг проступили буквы.

Сначала тонкие, как светлая царапина по дереву, потом чётче:

Первый кров принят.

Марья прищурилась.

— Ну хоть что-то.

Ниже появилась вторая строка:

Ссорятся, но слышат.

— Дом, — сказала Марья, медленно поворачиваясь к стене, — без комментариев.

Избушка довольно скрипнула.

Велеслав посмотрел на надпись. На его лице не было улыбки, но Марья уже научилась замечать опасные признаки: тишина возле глаз становилась мягче.

— Не начинай, — сказала она.

— Я молчу.

— Твоё молчание опять выглядит довольным.

Дверь распахнулась сама. Внутрь ворвался свежий утренний воздух, пахнущий мхом, сырой корой и болотом. Последнее насторожило Марью сразу.

На крыльце сидела Клава.

Вся в тине, с перекошенной гирляндой на плечах, с мокрой берестяной тетрадкой в руках и с лицом существа, которое пережило страшную ночь, но вынесло из неё не ужас, а богатый материал для записей. В волосах у неё торчала кувшинка, под одним ухом висела лягушка и, судя по её виду, тоже уже устала от праздника.

— Я всё записала! — радостно сообщила кикимора. — Ночная атака, общая защита, невеста грозная, жених мрачный, дом одобрил. Очень сильная глава для семейного предания.

Марья протянула руку.

— Дай тетрадку. Я внесу правки. Ножом.

Клава прижала тетрадку к груди и отползла на шаг.

— Нельзя. Это исторический документ.

— Это мокрая сплетня на бересте.

— Зато с подробностями.

Велеслав вышел следом за Марьей, и кикимора мгновенно выпрямилась, стряхивая ряску с плеч.

— Велеславушка, не хмурься. После такой ночи жених должен выглядеть победно.

— Я не жених.

— Конечно, не жених. Пока. Я записала: «жених отрицает, но стоит рядом». Очень выразительно.

Марья обернулась к избушке.

— Спасибо за дверь. За ложки тоже. За надпись — не спасибо.

Избушка скрипнула, и ставня тихо хлопнула ей вслед, будто дом, в отличие от некоторых людей и болотной нечисти, умел прощаться кратко.

Они спустились с мшаного холма по тропе, которую указывала нить. Марья рассчитывала, что связь поведёт обратно к Яге: к её вредной избушке, честному чаю и объяснениям, почему ночные мокрые гости не были заранее внесены в список возможных неприятностей. Но зелёная линия свернула в другую сторону.

К Заречью.

Марья остановилась.

— Нет.

Нить мягко потянула вперёд.

— Я сказала нет. Я очень ясно сказала. После ночи с мокрым корнем я имею право на Ягу, объяснения и, возможно, на завтрак без пророчеств.

— После каждого испытания обряд показывает следующий узел, — сказал Велеслав.

— Я не люблю, когда меня ведут узлы.

— Если нить указывает к деревне, там либо след подмены, либо начало второго испытания.

Марья посмотрела туда, где между стволами уже угадывалась светлая дорога к Заречью. В груди неприятно стянулось.

— Агафья.

— Возможно.

— И Тихон.

— Тоже возможно.

— Если домовой жив, я сама решу, насколько.

Клава вынырнула из-за их спин, волоча гирлянду, которая цеплялась за каждый куст и собирала по дороге листья, ветки и одну очень растерянную улитку.

— Я пойду с вами совсем незаметно.

Марья медленно повернулась.

— Клава, незаметность — это когда тебя не слышно.

— А если меня слышно красиво?

— Это называется «доказательство присутствия».