Чтение онлайн

Пальцы дрожали от холода и злости, но Марья действовала быстро. Она вытащила полынь, сжала её в кулаке, раздавив сухие листья. Горький запах сразу ударил в нос. Потом взяла щепоть соли и рассыпала вокруг своего запястья, прямо по коже, по зелёно-чёрной нити, по месту, где чужой зов пытался стать её волей.

Нить зашипела. Не голосом, а светом.

— Не нравится? — прошептала Марья. — Потерпишь.

Она зубами откусила конец красной нити, обмотала её вокруг запястья поверх тёмной брачной петли. Раз. Второй. Третий. Узел затянула большим пальцем, быстро, крепко, как вязала обереги с детства. Не красиво. Не по-праздничному. Зато по-настоящему.

Велеслав смотрел на её руки.

— Что ты делаешь?

— Возвращаю своё.

Голос снаружи стал ниже:

— Невеста должна выйти.

— Невеста никому ничего не должна, — ответила Марья. — Особенно мокрым незнакомцам за дверью.

Она взяла ещё щепотку соли, приложила полынь к нити и накрыла всё красной вязью.

Слова пришли сами. Не древние, не лесные, не Ягины. Простые. Домашние. Такие, какими защищают порог, ребёнка от дурного сна, корову от сглаза, собственную душу от чужих рук.

— Чужое — вон. Моё — при мне.

Нить вспыхнула. Сначала зелёным — резко, ярко, почти больно. Потом поверх зелени прошёл красный свет, тонкий и горячий, как уголь под золой. Он не сжёг брачную связь, не разорвал её, но обвился вокруг тёмной прожилки и сдавил.

Чужой зов взвыл. Не снаружи. Внутри стен.

Избушка ответила таким глухим скрипом, будто всем своим старым телом навалилась на дверь.

Велеслав снова сжал нить, но теперь его сила легла не против Марьиной, а рядом. Зелёный лесной свет и красная человеческая вязь сошлись в одной точке, где темнота пыталась удержаться.

Темнота дрогнула.

Марья почувствовала, как холод отпускает руку. Не исчезает полностью, но перестаёт командовать. Нить больше не тянула её к двери. Она пульсировала двойным светом — зелёным и красным, живым и упрямым.

Марья медленно выпрямилась. Нож лежал на полу рядом, травы рассыпались под ногами, волосы выбились из-под платка, рука болела так, будто её тянули из сустава. Но она стояла на месте.

На своём месте.

Она посмотрела на дверь и сказала уже громче:

— Запомни, кто бы ты там ни был. Я не выхожу по зову. Только по собственному желанию. А его у меня сейчас нет.

За дверью стало тихо.

Слишком тихо.

Потом по стенам избушки прошёл короткий тёплый скрип. На полу у ног Марьи сухая полынь вспыхнула и погасла, оставив после себя горький дымок.

Велеслав отпустил нить не сразу.

Когда всё-таки отпустил, на его ладони остался тёмный след.

Марья посмотрела на него.

— Теперь скажи, что терпимо.

Он встретил её взгляд.

— Терпимо.

— Лесной ты пень.

— Возможно.

И почему-то именно это спокойное «возможно» помогло ей снова начать дышать.

Марья не стала ждать, пока голос за дверью решит попробовать снова. Она слишком хорошо знала: если чужая воля один раз нашла щель, второй раз полезет туда же. А третий — уже принесёт с собой топор, корни или мокрое лицо без нормальных глаз.

Она подобрала нож, сунула его за пояс и резко развернулась к столу.

— Так, — сказала она. — Раз эта гадость решила лезть через мою руку, будем закрывать руку. И дверь. И окно. И всё, что тут слишком любопытное.

Избушка глухо скрипнула.

— Тебя это тоже касается, — бросила Марья стенам. — Помогать можно. Сватать нельзя.

Такая злость не мешала думать.

Из корзины она достала полынь, рябиновую веточку, зверобой и маленький свёрток красной нити. Разложила всё на столе по кругу, точно и быстро: полынь ближе к двери — против чужой воли; рябину к окну — против нечистого зова; зверобой в центр — чтобы держал живую силу, не давал ей выгореть от страха и боли. Соль рассыпала тонкой линией между травами, оставив разрыв только там, где проходила зелёно-красная нить на её запястье.

Велеслав молча смотрел. Не как на сердитую девку, которая угрожала печам, кикиморам и древним обрядам. Не как на случайную участницу лесной беды. Впервые он смотрел на неё как на мастера за работой.

Марья это почувствовала и, не поднимая головы, сказала:

— Не стой так, будто сейчас будешь впечатляться. Это мешает.

— Ты действуешь уверенно.

— Я травница. Мне положено.

— Это не просто травы.

— А ты думал, я людей мятой от глупости лечу?

— Глупость не лечится мятой.

— Вот именно. Поэтому и не лечу. Только симптомы облегчаю.

Даже сейчас, с мокрой тварью за стенами и тёмным знаком на стекле, Велеслав почти выдохнул так, будто хотел усмехнуться. Почти. Но сдержался и шагнул ближе к столу.

— Моя сила может закрепить оберег.

Марья замерла на миг. Потом медленно подняла на него взгляд.

— Каким образом?

— Лесной печатью. Твоя вязь отрежет чужую волю. Моя удержит границу, чтобы зов не просочился снова.

— И подвох?

Он не стал делать вид, что подвоха нет.

— Если ты разрешишь, моя магия пройдёт через связь.

Марья посмотрела на нить.

За дверью что-то тихо скользнуло по дереву. Мокро. Настойчиво.

Марья сжала зубы.

— Только по моей команде, — сказала она. — Не раньше. Не глубже, чем нужно. Если почувствую, что ты лезешь туда, куда я не пустила, обрядовый грибной суп покажется тебе лёгкой закуской.

Велеслав не обиделся. Не стал объяснять, что она преувеличивает. Не сказал, что ему можно доверять. Не потребовал веры авансом. Просто кивнул.

— По твоей команде. Не раньше. Не глубже, чем нужно.

Марья несколько мгновений смотрела на него, проверяя, нет ли за словами привычного лесного «я знаю лучше». Не нашла. Это раздражало почти так же сильно, как успокаивало.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай.

Печь вдруг вспыхнула. Не просто загорелась — торжественно, ярко, почти празднично. Огонь поднялся в топке ровным золотым светом, вытянулся, подсветил стол, травы, их руки и нить между ними так красиво, будто избушка решила устроить важный обряд при свидетелях.