Чтение онлайн

Я глубоко вздохнула. Ведьма. Тёмный лес. Это было страшно. Но я смотрела на бледное, искажённое страданием лицо Леоны у себя в памяти.

— Хорошо, — твёрдо сказала я. — Завтра. Ты проводишь нас к опушке, а дальше мы сами.

Элис кивнула, всё ещё выглядевшей напуганной, но решительной.

На этом и порешили. Завтра нас ждала дорога к ведьме. Ради спасения воли той, кто ещё вчера была моим злейшим врагом.

***

Утро выходного дня не принесло облегчения. Оно нависло над Айстервидом низким, свинцовым небом, с которого моросил холодный, назойливый дождь, превращавший дороги в липкую грязь. Сама природа, казалось, выставила против нас первые заслоны. Мы встретились у главных ворот — я, Леона и Элис. Мартин уже сидел в моем рюкзаке молча. Леона стояла, закутавшись в тёмный плащ, её лицо было маской из бледного воска, сквозь которую проступали синеватые тени под глазами. Она не смотрела на нас, её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в тот ад, что разгорался у неё в душе. В ответ на моё тихое «ты готова?» она лишь кивнула, коротко и резко, словно боялась, что голос выдаст её состояние. Элис, стоявшая чуть поодаль, нервно переминалась с ноги на ногу, кусая губы и теребя бахрому своего старого плаща.

Мы двинулись в путь без лишних слов, маленькой и мрачной процессией, нарушающей унылое воскресное спокойствие. Городок Дэрвуд встретил нас пустынными, вымершими улицами. Затянутые ставни, редкие прохожие, спешащие по своим делам и не поднимающие глаз. Гулкий стук наших каблуков по брусчатке отдавался в тишине, словно похоронный барабанный бой. Я чувствовала, как с каждым шагом тревога сжимает моё горло всё туже. Леона шла рядом, и я улавливала прерывистость её дыхания, видела, как её пальцы судорожно сжимаются в кулаки, а плечи вздрагивают от внутренней борьбы — отравленное зелье продолжало свою грязную, коварную работу, выгрызая её волю изнутри.

Мы покинули последние дома позади и, обогнув покрытый серой, пожухлой травой холм, вышли к старому, горбатому каменному мосту. Он был древним, поросшим мхом и лишайником, а под ним с рёвом и пеной неслась бурная река, вздымаясь о валуны грязными барашками. Грохот воды на время оглушил меня, став благословенным шумом, заглушающим тяжёлые мысли. Перейдя на другой берег, мы миновали небольшую, чахлую рощицу с кривыми, голыми берёзками, и вот тогда Элис остановилась, указав рукой вперёд.

— Вот, — произнесла она, и её голос дрогнул. — Край.

Это было точное определение. Позади нас ещё оставался знакомый, пусть и суровый, мир. Впереди же вздымалась стена. Неприступная, древняя стена из леса. Деревья — могучие сосны и корявые ели — стояли так тесно, что их стволы сливались в сплошной частокол, а ветви, чёрные и переплетённые, образовали непробиваемый тёмный навес. Ни один луч солнца не мог пробиться сквозь эту хмурую броню. Воздух у края леса стал другим — густым, влажным, тяжёлым для лёгких. Он пах не просто сыростью и прелыми листьями, а чем-то гораздо более старым и диким — запахом влажной земли, грибницы, тлена и острой, неуловимой примесью старой, немой магии, что витала здесь веками.

И в этой сплошной стене тьмы зиял единственный проход — узкая, змеящаяся тропинка. Она была настолько заросшей колючим ежевичником и буреломом, что казалось, по ней не ступала нога человека уже много десятилетий. Она была похожа на открытый рот, готовый поглотить нас.

Элис замерла на самом краю, на последнем клочке земли, куда ещё падал бледный серый свет. Она обхватила себя руками так крепко, что костяшки её пальцев побелели, а лицо исказила гримаса настоящего, животного страха.

— Вам… вам туда, — выдохнула она, указывая дрожащим пальцем на чёрный провал тропы. — Идите прямо. Никуда не сворачивайте. Она должна вывести вас на поляну. Я… — она сглотнула, — я буду ждать вас здесь. Но недолго. Если вы не вернётесь через час… я побегу за помощью. К кому — не знаю.

Она выглядела настолько искренне напуганной, так по-детски беспомощной, что у меня не возникло и тени мысли упрекать её или уговаривать пойти с нами дальше. Я просто кивнула, постаравшись придать своему лицу выражение уверенности, которого не было внутри, и, обменявшись коротким взглядом с Леоной, сделала первый, самый трудный шаг с освещённой полянки в абсолютную темень леса.

Лес поглотил нас мгновенно и безвозвратно. Свет снаружи исчез, словно кто-то захлопнул за нами дверь. Его сменил зелёный, болотный, неестественный полумрак, в котором висела водяная пыль. Воздух стал неподвижным, спёртым, им было тяжело дышать. Под ногами с громким хрустом ломались ветки, а цепкие колючки кустов, словно живые щупальца, хватались за полы наших плащей, пытаясь удержать, оттащить назад. Мы шли молча, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу ветки. Леона шла прямо за мной, её дыхание было частым и поверхностным, как у загнанного зверя. Мартин, устроившись у меня на плече, настороженно водил своим влажным носом из стороны в сторону, уши его были напряжённо подняты, но он хранил гробовое, непривычное для него молчание.

Тропинка извивалась, петляла, то ныряя в овраги, то взбираясь на кочки, и я уже начала с ужасом думать, что мы заблудились в этом зелёном лабиринте, как вдруг деревья перед нами неожиданно расступились.

Мы вышли на поляну. Но это была не уютная, солнечная полянка из пастушьих баллад. Кроны деревьев сомкнулись здесь над головой, образовав почти сплошной, похожий на свод склепа, купол. Свет, пробивавшийся сквозь эту хмурую завесу, был бледным, призрачным, лишённым тепла, он окрашивал всё вокруг в серо-зелёные, унылые тона и отбрасывал длинные, искажённые тени. В центре этой неестественной прогалины стоял дом. Или то, что когда-то было домом.

Низкий, приземистый сруб, почерневший от времени, влаги и, казалось, самого отчаяния. Крыша просела посередине, угрожающе нависая над землёй. Окна, те немногие, что были, зияли чёрными дырами, заколоченные грубыми, неотёсанными досками, вбитыми крест-накрест. Вся постройка дышала такой безнадёжной заброшенностью, что смотреть на неё было больно. Но самое жуткое, что леденило душу, было не это. На покосившемся, полуразрушенном заборе, огораживающем усадьбу, висели черепа. Десятки их. Черепа мелких зверьков — зайцев, лис, куниц. Черепа птиц с длинными, изогнутыми клювами. И несколько — побольше, с мощными челюстями и пустыми глазницами, чьё происхождение я не решалась даже предположить. Они болтались на гнилых верёвках и тонких цепях, словно кошмарные погремушки, и их немой, слепой взгляд, казалось, провожал нас с каждого столба.

Мы замерли на краю поляны, не в силах сделать ни шага дальше. Даже Мартин издал тихое, подавленное, почти испуганное ворчание и вжался в моё плечо.

— Ну что ж, — прошептала я, и мой голос прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине. — Кажется, мы на месте.

Заставив ноги подчиниться, мы медленно, преодолевая мощное, почти физическое сопротивление, подошли к калитке. Та, скрипнув так, будто её выворачивали из последних сил, отворилась, и мы ступили на узкую, заросшую сорной травой тропинку, ведущую к чёрному входу. Сердце колотилось у меня в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.

Я подняла руку, сжав её в кулак, и постучала в грубую, потрескавшуюся древесину. Звук получился глухим, беспомощным, словно его тут же поглотила густая, вязкая атмосфера этого места. Мы затаили дыхание, вслушиваясь в тишину, что стала ещё глубже, ещё зловещее. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни приглушённого голоса, ни малейшего признака жизни из-за двери не последовало. Лишь лёгкий шелест влажных листьев над головой.

Минута тянулась за минутой, каждая — как вечность. Наступила полная, оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком наших собственных сердец и прерывистым дыханием Леоны.

Та, бледная как смерть, сжавшаяся в комок, с тихим, надломленным стоном отчаяния прислонилась лбом к холодному, шершавому косяку двери.

— Никого… нет, — прошептала она, и в её голосе прозвучала та самая, окончательная нота гибнущей надежды. Это был голос человека, готового сдаться.

— Подожди, — сказала я, и, собрав всю свою волю, всю свою отчаянную решимость в один тугой комок, я упёрлась ладонью в древесину и толкнула дверь.

Она не была заперта. С оглушительным, скрежещущим, многотонным скрипом, словно протестуя против нашего вторжения, массивное деревянное полотнище медленно, нехотя, почти как живое, поползло внутрь, открывая перед нами чёрный, непроглядный, пахнущий пылью, травами и чём-то ещё, неуловимо-горьким, провал в неизвестность.