Чтение онлайн

— Не обольщайся. Не строй иллюзий. Это был разовый жест. Ответная любезность. Чистая формальность. За ту… неловкую ситуацию с бесёнком. — Она слегка передёрнула плечом, словно отгоняя назойливую муху. — Вандергрифты всегда платят свои долги. Такова наша семейная традиция. Ничего личного. И уж точно не дружба.

Её голос был нарочито грубым, отстранённым, выверенным до последней ноты, чтобы не выдать ни единой живой эмоции. Но я, прислушавшись, уловила в нём лёгкую, едва слышную, но неуверенную дрожь. Словно ей самой было неловко от произнесённых слов. И в этот момент меня осенило. Внезапно и с предельной ясностью.

Вся эта напускная злость, это королевское высокомерие, эта маска холодной и неприступной стервы — это был её доспех. Её единственный, отчаянный способ выжить в этом жестоком, конкурентном мире магии, статусов и бескомпромиссных амбиций, где любая слабость, любая трещина в броне, безжалостно использовалась против тебя. Она отчаянно пыталась сохранить лицо, свой жёстко завоёванный авторитет неприкасаемой королевы Айстервида, даже когда стены её собственной крепости давали глубокие трещины. Под этой толстой бронёй из спеси и цинизма скрывалась девушка, которая могла испугаться до слёз, которая могла почувствовать жгучий стыд и которая, возможно, ценой невероятных усилий над собой, могла признать, пусть и в самой уродливой форме, что кому-то обязана.

Я не стала ничего говорить ей в ответ. Не стала поддакивать или спорить. Я просто молча кивнула, глядя на её профиль, хотя она этого, конечно же, не видела, и открыла свой потрёпанный учебник по лекарскому делу, делая вид, что погружена в изучение свойств мандрагоры.

Лекция прошла на удивление спокойно, почти идиллически. Никто не бросал в меня открыто враждебных взглядов. Леона делала вид, что я для неё пустое место, не стоящее и грамма её внимания. Но то невидимое напряжение, что всегда висело между нами, изменило свою природу. Оно больше не было откровенно враждебным, несущим угрозу. В нём появилась новая, сложная, неуловимая нота — неловкое, хрупкое и пока ещё совершенно безмолвное перемирие, основанное на странном, взаимном и до конца не осознанном долге.

Когда прозвенел долгожданный звонок, возвещающий конец лекции, я с тяжёлым, похолодевшим от предчувствия сердцем стала медленно собирать свои вещи. Непродолжительное затишье подходило к концу. Впереди, как грозная туча на горизонте, меня ждал тренировочный полигон. И он. Рихард.

Сама мысль о новой изнурительной, унизительной тренировке заставляла сжиматься всё внутри, вызывая знакомую дрожь в ослабевших мышцах. Но сегодня к привычной гремучей смеси страха и отчаяния примешивалось нечто новое — крошечная, но упрямая искорка чего-то, отдалённо напоминающего уверенность. Ведь сегодня, в пылу хаоса, я доказала в первую очередь самой себе, что во мне всё же что-то есть. Что я не абсолютная пустота. И это «что-то», это смутное, дикое, едва прорвавшееся наружу чувство силы, было гораздо важнее и ценнее любого, даже самого скупого, одобрения ректора.

Ноги подкашивались, едва я ступила на потрёпанную землю тренировочного полигона. Каждый мускул в моём теле ныл и протестовал против самого факта моего существования после вчерашнего ада. Но сегодня меня ждала не просто тренировка. В центре поля, неподвижный и безмолвный, словно тёмный менгир –– Рихард де Сайфорд. Его плащ мягко колыхался на пронизывающем ветру, а взгляд, холодный и оценивающий, уже был прикован ко мне. В нём не было ни гнева, ни нетерпения, лишь чистое, безразличное любопытство учёного, наблюдающего за поведением подопытного кролика в лабиринте.

— Тело — это не только сосуд для силы, но и первый, а зачастую и последний инструмент для уклонения от чужой воли, облечённой в магию, — его голос прозвучал ровно, без предисловий, разрезая сырой воздух. — Сегодня мы будем развивать не силу, а реакцию и интуицию. Твоя задача элементарна. Избегать.

Он не стал тратить слова на объяснения, чего именно мне следует избегать. Просто поднял руку, и с кончиков его пальцев сорвался первый сгусток сжатого, невидимого воздуха. Он пролетел так близко от моего виска, что я почувствовала, как взметнулись волосы, а в ушах зазвенел резкий, обжигающий свист. Инстинкт заставил меня пригнуться, сердце бешено заколотилось в груди. Ещё не оправившись, я увидела, как формируется второй выброс — низкий, гудящий шар тусклой, почти чёрной энергии. Я отпрыгнула в сторону, споткнулась о скрытую в траве корягу и едва удержала равновесие, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот.

Так и начался мой новый, изощрённый ад. Ад постоянного, изматывающего движения. Рихард, не двигаясь с места, методично, с пугающим ледяным спокойствием, обрушивал на меня непрерывный поток заклинаний. Это не были атаки на поражение — нет, это были предупреждающие выстрелы, точные и безжалостные. Сгустки ослепительного света, взрывающиеся в сантиметрах от моих стоп, заставляющие подпрыгивать и отскакивать. Резкие порывы ветра, возникающие из ниоткуда и пытающиеся сбить с ног, заставить потерять ориентацию. Слабые, но оттого не менее неприятные электрические разряды, щёлкающие прямо у кожи, заставляющие её покрываться мурашками.

Первый час слился в сплошной, болезненный кошмар. Я металась по полигону, как загнанное животное, спотыкаясь о неровности почвы, падая на колени, с трудом поднимаясь и снова уворачиваясь. Дыхание превратилось в прерывистые, хриплые вздохи, сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу, а мои бедные мышцы, и без того кричавшие от боли после вчерашних испытаний, горели огнём, умоляя о пощаде. Рихард не произносил ни слова. Ни похвалы, ни порицания. Он лишь наблюдал, его пронзительный взгляд следил за каждым моим движением, и иногда, совсем чуть-чуть, он менял траекторию или силу «выстрела», словно регулируя невидимые параметры своего жестокого эксперимента.

Наконец, он опустил руку. Его голос прозвучал так же ровно, как если бы он объявлял о смене погоды.

— Перерыв. Пять минут.

Я едва устояла на ногах, опершись о колени и пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха в свои горящие лёгкие. Всё тело дрожало от перенапряжения и адреналина. И тогда я ощутила это во всей полноте — горло пересохло до невыносимой боли, словно я наглоталась раскалённого песка. Я с тоской посмотрела на свою старую, потрёпанную сумку, одиноко лежавшую у края поля. Вода. Я, в своей нервозности перед тренировкой, забыла взять с собой воду.

— Мартин, — прохрипела я, с трудом разжимая пересохшие, потрескавшиеся губы. Голос звучал чужим и хриплым. — Воды… Пожалуйста.

Енот, до этого наблюдавший за моими мытарствами с высоты полуразрушенной каменной стены с видом критика в театре, недовольно фыркнул, явно не в восторге от новой роли слуги. Но, поколебавшись, он спрыгнул вниз и юрко исчез в направлении академических кухонь. Через несколько минут он вернулся, с трудом волоча за собой небольшую фляжку, явно стащенную откуда-то без спроса.

Но мои драгоценные пять минут истекли.

— Гейтервус, — раздался безразличный, как удар хлыста, голос Рихарда. — Продолжаем.

Я бросила последний, полный горького сожаления взгляд на фляжку, которую Мартин оставил прямо на моей сумке, и, сглотнув комок безысходности, отвернулась, возвращаясь на «поле боя». Жажда, как и всё остальное в моей жизни, могла подождать.

Мартин, оставшись один и явно чувствуя себя обделённым вниманием, порылся в моей сумке, вытащил оттуда припрятанную на чёрный день булочку и, довольно похрюкивая, устроился с ней на дальнем конце полигона на большом поваленном брёвнышке, чтобы в тишине и уединении насладиться своей скромной добычей вдали от магических пертурбаций и суеты.