Чтение онлайн

Марсу пришлось, хоть и неприятно было начинать дружбу с вранья, максимально искренним тоном изложить Таранису официальную версию о судьбе легионера, привыкшего жить войной и чувствующего себя выброшенной на берег рыбой в мирной обстановке. Тот проникся сочувствием:

— Понимаю. Бой захватывает, а ощущение победы пьянит, — уже более мрачным тоном прибавил. — Вот только я тогда переоценил свои силы. Слишком привык побеждать.

— Ты еще молод, дерешься неплохо, и есть шанс получить свободу.

— Да? — с горькой иронией переспросил Таранис. — Но сегодня-то я снова проиграл.

— Дураку было ясно, что гладиус ты первый раз в руках держал.

Кельт кивнул:

— У нас мечи длиннее. И щиты больше, я потому под щитом твой удар и пропустил. А здесь тренировался с трезубцем и сетью.

— Да? — обрадовался Марс, и на этот раз абсолютно искренне. — То есть мы будем вместе теперь тренироваться?

— Ну да, возможно. Ты хороший противник, сильный и честный. Только вот заштопаться надо, и попросим наставник нас чаще вместе ставить упражняться.

В лудусе Марс сразу обхватил своего нового товарища за талию и помог ему выбраться из клетки. Надсмотрщик предпочел не вмешиваться — а зачем подставлять свои плечи под то, что согласились сделать другие? И просто указал, куда идти.

После жары, яркого солнца и шума города помещение, куда они зашли, показалось Марсу оглушающе тихим, сумрачным, зато освежающе прохладным. С успокаивающим звуком, не раздражая, струилась вода в небольшом разборнике водопровода, устроенном прямо внутри помещения.

У окна за большим письменным столом с аккуратно разложенными восковыми табличками и свитками в футлярах сидела давешняя женщина, все в таком же линялом покрывале, на этот раз открывающем ее темные, гладко затянутые в узел на затылке волосы. Ни одна прядь не выбивалась на ее высокий лоб, и Марсу сразу вспомнились золотистые кудряшки Гайи, разлохматившиеся под шлемом и в беспорядке спадающие на стройную сильную шею и на ее аккуратные ушки.

Женщина неохотно отвлеклась от чтения какого-то толстого свитка, обошла стоящий посередине большой высокий мраморный стол, слегка оперевшись на него кончиками пальцев, и он обратил внимание, какие они темные, с коротко, но аккуратно остриженными ногтями.

— Оба? — она скользнула равнодушным взглядом темных глаз по вошедшим мужчинам.

— Нет, — ответил Марс, пытаясь понять, что же представляет из себя эта Ренита. — Только он.

— Да? Ну, клади его на стол…

Она с ничего не выражающим лицом срезала намотанное им покрывало, даже не взглянув, что оно сделано из дорогой ткани, и бросила окровавленную тряпку в корзину, стоящую у входной двери:

— Ты можешь идти.

Марс поколебался, оставляя Тараниса в руках этой странной женщины — врачи в легионе так равнодушно себя не вели, но спорить не стал — в конце концов, эта Ренита здесь не первый день, и уж если бы наносила бы вред своим лечением, вряд ли бы ее стали тут держать.

Ренита отошла от Тараниса, лежащего на столе, приятно охлаждающем его ноющее тело, и он наблюдал за ней из-под приопущенных от усталости ресниц.

Она отошла к небольшой жаровне и стала вздувать угли.

— Будешь прижигать? — вспомнил он жесткие, но дающие результат в болотистом климате его родины способы лечения глубоких и загрязнённых ран.

— Нет, — неохотно ответила женщина, как от комара отмахнулась, но, видя, что он приподнимается, рискуя снова вызвать кровотечение из лишенной повязки раны, пояснила. — Отвар приготовлю. Выпьешь, и не будешь чувствовать, как зашиваю.

— Не надо. Никакого ведьминского зелья пить не стану.

Она пожала плечами:

— Да мне все равно. Мне же проще, — она подошла к нему с глиняной миской в руках, в которую только что, тщательно ополоснув под струей водоразборника, налила свежую воду, и стала обмывать рану.

Таранис внутренне сжался, ожидая ощутить на себе движения, подобные тем, как чистят скребницей лошадь. Но, несмотря на хмуро-обиженное лицо женщины, прикосновения ее были мягкими и осторожными, и он расслабился, вытянувшись на столе. Закончив промывать рану, она сорвала несколько веток какого-то растения, в изобилии произрастающего на широком подоконнике в невысоких ящичках из плотно пригнанных досок, бросила их в ступку, размяла и, вытряхнув получившуюся зеленую кашу на кусок полотна, пальцами отжала пряно и свежо пахнущий сок на его порез. Таранис сжал зубы от жгучей боли и, чтобы отвлечься, стал смотреть на ее тонкие пальцы, по которым струился ярко-зеленый сок, еще больше окрашивая ее кожу темно-коричневыми неровными потеками.

— Зря отказался от отвара, — она начала сводить края раны, и он не сдержал тихого рычания. — Может, все же дать?

— Не надо, — негромко простонал он, чувствуя, как и без оглушающего зелья все вокруг густеет и наваливается на него.

Черно-красный туман рассеялся, только когда она положила завершающий стежок и покрыла шов мазью, сразу унявшей жжение.

— Ну и терпение у тебя, — она с удивлением взглянула в его глаза, такие бездонно-синие, что Ренита невольно сморгнула.

Она уже давно не смотрела в глаза своим пациентам — чтобы не пускать в свою душу их страдание. Все равно она мало чем могла помочь — она лечила гладиаторов не для того, чтобы они смогли жить дольше, а для того, чтобы как можно скорее вернулись на арену и продолжили приносить доход ланисте.

А ведь так все хорошо начиналось! Она же помнила очень хорошо, как долгое время ее жизнь катилась беззаботно, выполняя все ее желания. Мать, выйдя замуж второй раз, неожиданно поддержала желание своей рассудительной, спокойной и не особо красивой старшей дочери не обременять отчима, владельца небольшой мастерской по переписыванию книг, необходимостью собирать ей приданое, а пойти учиться в медицинскую школу при храме Эскулапа на острове посреди Тибра.

Это устроило всех — смышленную, безотказную и аккуратную девушку быстро заметили жрецы-медики, и предложили ей в качестве платы за обучение помогать в лечебнице при храме, на что Ренита с радостью согласилась. Так началась ее совершенно самостоятельная жизнь — она и жила теперь на острове Эскулапа, и имела собственные деньги на карманные расходы, не унижаясь перед отчимом. Конечно, на те жалкие оболы было не разгуляться, да ей и не надо было — крыша над головой есть, миска похлебки тоже, особых нарядов для ухода за множеством больных женщин-вольноотпущенниц и простолюдинок, их детей, а также умирающих от старости или тяжелых травм рабов, свезенных сюда сердобольными надсмотрщиками, а не сброшенными сразу заживо в эсквилинские ямы тоже не требовалось. Единственное, что она покупала, изредка между лекциями в роще, которые читали лучшие врачи Рима, и работой в лечебнице, выбираясь в город — это свитки по лекарственным растениям, списки с трудов Гиппократа и других великих врачей.

И вот, она, двадцатитрехлетняя женщина, завернутая в темные, приличествующие врачу одежды без единого намека на женские украшения, вместе с теми семью молодыми людьми, которые выдержали нелегкие годы обучения, приносит клятву Гиппократа в храме, перед лицом коллегии жрецов и самим верховным понификом, Гаем Юлием Цезарем, и не узнает собственный голос, отражающийся от верхних балок:

— Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигией и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу… Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство.

В том, что выполнить эту клятву ей будет легко, Ренита не сомневалась. Замуж она не собиралась, будучи твердо уверенной, что не сможет заставить себя подчиниться в каждой мелочи какому-нибудь фуллону вроде ее отчима, а рассчитывать на человека, который будет ее искренне любить, при ее внешности не приходилось. Собственно, молодой врач Ренита и не задумывалась о своей внешности теперь, стремясь просто быть подтянутой и аккуратной, чтобы внушать своим будущим собственным пациентам уверенность в ее мастерстве — «врач, излечись сам!». А насчет красоты она как-то сразу и мирно приняла уверения матери о том, что той хотелось доченьку-куколку, а не такую уточку. Уточка она или голубица, Ренита не переживала — в этом мире было столько гораздо более интересного и важного.