Чтение онлайн

Графиня Вронская не заслуживала слезъ. Она была честолюбива, ловка и холодна, расчетлива, но, въ представленіи Мишеля, идеальное созданіе, которое онъ обожалъ, — прекрасное, гордое, чистое, благородное дитя, любящая невста, изъ которой онъ создалъ свою музу, фею своихъ грезъ, — украсилось блокурыми волосами, улыбкой, волнующей прелестью графини Вронской, и онъ оплакивалъ ту фею, ту музу.

Ему хотлось бы увидать графиню Вронскую, какъ портретъ дорогой умершей, ему хотлось бы вновь найти въ ней олицетвореніе уничтоженныхъ временемъ событій, очень дорогого прошлаго… Къ тому же онъ зналъ мсто, день и часъ, гд могъ быть вызванъ сладостный призракъ.

Въ уединеніи башни С.-Сильверъ братъ г-жи Фовель перечелъ еще разъ письмо, полученное имъ, затмъ отвтилъ нсколькими строками, серьезно извиняясь, что не поддается любезной просьб, съ которой къ нему обращались, важно восхваляя непризнанную прелесть голубятни. Такъ какъ онъ не чувствовалъ себя въ особенно шутливомъ настроенiи, онъ упустилъ случай оцнить сумасбродный бракъ, проектированный Колеттой; зато онъ не упустилъ случая слегка коснуться намекомъ той встрчи, о которой она его извщала. Нкоторыя умалчиванія говорятъ слишкомъ много. Г-жа Фовель не должна была подозрвать волненія, причиненнаго ея письмомъ. Вертикальные знаки, которые выводилъ Мишель, отставивъ локоть, съ помощью четырехугольнаго кончика пера, становились соучастниками этой осторожности; онъ былъ выразителенъ въ своей банальности, этотъ крупный, корректный почеркъ, четкій, лишенный характера, къ которому, казалось, Мишель пріучилъ свою руку, боясь всякаго вншняго и осязаемаго обнаруженiя своей нравственной личности.

Долго, и не сводя безучастнаго взора, смотрлъ Мишель на только что запечатанный конвертъ, затмъ спряталъ свое лицо въ об руки и оставался такъ, можетъ быть для того, чтобы скрыть горячую краску, выступившую у него на лиц.

Черезъ день, утромъ въ пятницу, онъ ухалъ съ десяти-часовымъ поздомъ.

Мишель попалъ изъ спокойной свжести Ривайера и тишины башни С.-Сильвера въ парижскую лихорадочность и шумъ. Когда онъ вошелъ въ жаркую залу Оперы, которую въ эту минуту наполняли мдные звуки оркестра и гд золото декорацій, свтлые туалеты и сильно обнаженныя тла женщинъ взаимно отражались, сливались или терялись въ ослпительномъ свт, ему показалось, что онъ видитъ сонъ, тягостный и давящій, сопровождаемый тми странными, мгновенными, едва замтными ощущеніями, которымъ обманутый умъ придаетъ насмшливое и дразнящее значеніе и надъ которыми смешься при пробужденіи.

Занавсъ былъ поднятъ. Молодой человкъ не видлъ — или видлъ настолько неясно, что точное представленіе не могло запечатлться въ его мозгу, — людей, двигавшихся по ту сторону рампы; тусклые костюмы, сельскіе силуэты рабочихъ или крестьянъ двигались среди сельскихъ декорацій.

Когда онъ пробирался между рядами креселъ, со сцены слышался быстрый речитативъ; три или четыре руки задержали его руку въ проход; знакомыя лица промелькнули въ его глазахъ въ однообразной прямой линіи; торопливые: „добрый вечеръ, какъ поживаете“, прозвучали ему въ ухо, не ожидая отвта, и онъ про себя длалъ объ окружающихъ предметахъ т нелпыя и какъ бы запавшія изъ чужого, очень недалекаго ума, замчанія, мелькающія иногда въ мозгу, даже въ моменты, когда онъ занятъ сильной и часто мучительной мыслью, которая должна бы ограждать его отъ всякой другой посторонней идеи. Цвтъ креселъ, бархатные отвороты молодого человка, слишкомъ объемистая розетка одного толстаго господина чиновнаго вида, остались связанными въ воспоминаніи Мишеля о впечатлніяхъ этой минуты съ опредленной, ребяческой и грустной досадой, явившейся у него при сознаніи, что онъ такъ ненавистно схожъ съ людьми, которыхъ онъ, проходя, задвалъ, одтыхъ въ фраки, съ безупречными галстухами, съ безукоризненными пластронами, съ скучающими устами, съ угрюмымъ взглядомъ.

Какъ только онъ слъ на свое мсто, онъ сталъ искать въ зал г-жу Вронскую. Было очень утомительно разсматривать, проникать взглядомъ во вс ложи…

Ложа г-жи Вернье эта или та другая?… И къ тому же Фаустины не было тамъ… Оркестръ разражался бурей, покрывавшей наполовину голоса пвцовъ, и эти громкіе звуки прерывались какъ бы другими голосами, странными, растерянными… Фаустины не было тамъ… Затмъ вдругъ, подъ чертами женщины, одтой въ блый атласъ, которую онъ машинально лорнировалъ, по движенію вкъ, по складк рта, онъ узналъ ее всю, съ такой живостью воспоминанія, что на мгновеніе потерялъ сознаніе дйствительности и у него захватило дыханіе. О! это была она, съ очевидностью несомннной, ужасной!… Но иллюзія продолжалась только мгновеніе: почти тот-часъ же появилась одтая въ блое незнакомка…

Въ оркестр пли флейты, чистыя, ласкающія, въ униссонъ съ боле мягкими голосами.

Подл графини Вронской раскрывала широко свои безсмысленные глаза неизмнная г-жа Морель, по-прежнему важная и почтенная въ своей вчной бархатной пелерин; съ годами ея неопредленное лицо казалось еще боле выцвтшимъ, и Мишель вспомнилъ о тхъ старыхъ фотографіяхъ, блдныхъ и недостаточно фиксированныхъ, забавлявшихъ его въ дтств, когда онъ перелистывалъ альбомы дяди Тремора.

Но графиня взялась за свой лорнетъ; тотчасъ же онъ опустилъ свой. Его охватилъ стыдъ при мысли быть застигнутымъ въ этомъ созерцаніи.

Высокая нота, очень чистая, заставила его вздрогнуть; онъ приподнялъ голову и пытался заглушить свое внутреннее волненіе, слушая Меssіdог Брюно [6] ; но дйствіе кончалось.

Мало-по-малу кресла пустли, Мишель чудомъ очутился вн залы, шагая по кулуарамъ рядомъ съ однимъ изъ своихъ друзей, преданнымъ своему длу депутатомъ, излагавшимъ съ цифрами въ рук благодетельную теорію государственной винной монополіи. Затмъ, когда, обезсиленный отъ зтихъ праздныхъ разсужденій, онъ торопился вернуться на свое мсто, Адріанъ Дере, одинъ изъ молодыхъ людей, пожавшихъ ему руку при его появленіи, остановилъ его. Они принялись болтать, прислонившись къ стн. Тогда начался другой антифонъ — клубныя злословія, салонныя и закулисныя сплетни, и Треморъ разсянно слушалъ анекдоты клубмэна такъ же, какъ онъ слушалъ экономическіе тезисы члена парламента, до того момента, когда Дере спросилъ его, ходилъ ли онъ здороваться съ графиней Вронской.

— Нтъ, — отвтилъ Мишель съ большимъ удивленіемъ.

Въ хаос впечатлній этого часа ему показалось, что его тайна стала достояніемъ всхъ, и онъ забылъ, что ограниченное число лицъ знало когда-то о его продолжительной помолвк.

— Это чудное созданіе! — продолжалъ Дере, не замчая удивленія своего собесдника, и тономъ, съ какимъ бы онъ сталъ говорить въ качеств знатока о прекрасной породистой лошади. — Я былъ ей представленъ у Монтебелло, во время коронаціи, вы знаете? Этотъ идіотъ графъ былъ еще живъ, и она была ужасно добродтельна. Эта маленькая женщина очень энергична, но старый Станиславъ ничего ей не оставилъ. Хотя, дйствительно, при жизни онъ ей надарилъ драгоцнностями довольно изрядное состояніе.

Онъ принялся въ изобиліи расточать похвалы эстетическому совершенству графини Вронской, затмъ онъ прибавилъ:

— А вы знаете прекрасную Фаустину, я не зналъ…

— То есть я зналъ семь или восемь лтъ тому назадъ мадемуазель Морель, бывшую въ то время въ большой дружб съ моей сестрой, — перебилъ раздраженный Мишель.

— Превосходно! Ну, мой милый, графиня Вронская помнитъ это далекое прошлое, такъ какъ она справлялась только что о васъ и прибавила, что разсчитываетъ васъ видть во время антракта.

— Графиня Вронская очень добра…

— Не правда ли? и въ особенности очень хороша… ахъ, мой дорогой…

Онъ распространялся съ той же горячностью, но въ залу хлынула толпа, и молодые люди разстались.

Мишель, безконечно довольный тмъ, что удалось прервать этотъ разговоръ, тонъ котораго оскорблялъ его, хотя онъ не зналъ почему, прослушалъ внимательно это дйствіе.

Онъ старался заинтересоваться несвязнымъ символизмомъ драмы. Произведенiе представлялось ему страннымъ и очень неровнымъ. Иногда, наперекоръ либретто, написанному въ проз и очень банальному, оно возвышалось до настоящаго лирическаго волненія. Тогда оно мощно выражало суровую поэзію труда, приближающаго человка къ земл, вырывающаго его изъ центровъ высшей цивилизаціи, и сливающаго его съ здоровой и таинственной жизнью предметовъ, нетронутыхъ еще современной культурой. Но мысль Мишеля была безпрестанно увлекаема по другому направленiю, и ему удавалось ее удержать цною утомительнаго усилія. Когда занавсъ опустился надъ прекраснымъ классическимъ жестомъ сятеля, который, одинъ, ночью вручаетъ земл надежду будущихъ жатвъ, молодой человкъ вздохнулъ свободно.

Этотъ разъ онъ далъ пройти волн зрителей и остался на своемъ мст, наблюдая безъ интереса ложи, по большей части пустыя, въ глубин которыхъ двигались неясныя тни.

Г-жа Морель исчезла. Фаустина повернулась спиной къ зал, разговаривая съ дамой, сидвшей во второмъ ряду ложи, и съ господиномъ, стоявшимъ, прислонясь къ перегородк, съ перчатками и шапоклякомъ [7] въ рук. Мишель почувствовалъ прикосновеніе къ своей рук и увидлъ все такъ же улыбавшагося Дере, съ тмъ тикомъ на лиц, который безобразилъ его щеку каждый разъ, когда его монокль грозилъ паденіемъ.