Чтение онлайн

Легкое, невинное движение его руки по её спине — медленное, неторопливое скольжение ладони по ткани, прилипшей к её коже — несло в себе откровение куда более опасное, чем грубые прикосновения: оно было намеренным. Ахмат словно проверял, как далеко может зайти, не встретив сопротивления, и находил в каждом её нервном вздохе немой ответ.

Он поднял её на руки — с той естественной лёгкостью, с какой мужчина берёт то, что считает своим, — и понёс к машине, вовсе не спеша, наслаждаясь каждым шагом, позволяющим удерживать её ближе. Лия невольно вцепилась в его плечи, вызвав кривую усмешку. Мужчина заставил ее прижаться сильнее, жадно вдыхая запах волос.

— Печку включи, — коротко бросил он водителю, усаживая Лию на сиденье. Сам сел рядом и положил ладонь ей на бедро, чуть выше колена. — Твоим скажем, что ты упала в ручей, когда набирала воду, — прошептал на ухо, когда машина тронулась. — Не бойся, тебя и пальцем не тронут, а ты будешь умницей. Договорились?

Лия молча кивнула, стараясь не смотреть в лицо мужчины, но его это не устроило. Он двумя пальцами повернул ее лицо к себе, наклонился и коснулся губами губ. Грубо и жадно, но быстро. Поцелуй был не просьбой, не пробой — заявлением. Он словно говорил: привыкай.

Затем отстранился, откинулся на сиденье и достал телефон, будто прервался лишь на незначительную паузу, прежде чем вернуться к делам. Не смотрел на неё, не говорил ни слова до самого села, но его ладонь так и осталась на её бедре. Рука хозяина на рабыне.

Ахмат не солгал — ее действительно никто не тронул даже пальцем. Только дядя грозно сверкнул глазами и старуха Ильшат недовольно поджала губы, когда Алия вышла из заехавшей во двор дома машины Ахмата.

Джейран же напротив, быстро сориентировалась, подхватила девушку под локоть и незаметно для остальных, стараясь не попасть на глаза мужчин, увела в дом.

— Видишь, — довольно шепнула она племяннице, — Ахмат не выдержал, сам приехал. Даже не предупредил нас о визите. Сейчас с мужем обсуждает бизнес, но ведь не ради ячменя и овец под вечер примчался.

По телу Алии прошла дрожь, когда она сняла мокрую одежду, переодеваясь в поданное теткой темно-синее платье — простое и элегантное. Удивительно было снова надеть что-то красивое, по-настоящему дорогое и удобное, взамен вечных рабочих рубашек и штанов. А Джейран шептала, скрывая довольную улыбку.

— Говорят подарки Ахмата даже лучше, чем когда он Айшат сватал, а о тех по всей Махачкале шептались. Ты второй женой идешь, а внимание — как к первой, Алият.

Лия крепче сжала кулаки, пока тетка расчесывала и заплетала длинные волосы в элегантную косу.

— Скоро все сами увидим, — в уши племянницы она вдела изумрудные серьги, глаза едва заметно подвела карандашом.

Но Лия не слушала. В груди у неё поднималось что-то новое, непривычное, обжигающе острое — то самое чувство, к которому обычно прибегают лишь те, кому больше нечего терять. Ненависть. Она появлялась медленно, как огонь из искры, но с каждой секундой становилась сильнее. Ненависть к миру, где женщина — разменная монета. К мужчинам, которые считают себя вправе распоряжаться чужой судьбой. К тем женщинам, что смирились и научились гордиться своей клеткой. Даже к Джейран — за её мягкую покорность, за готовность назвать ловушку подарком судьбы.

И сильнее всего — к самой себе, потому что не сумела вырваться раньше, не сумела сказать «нет» там, где надо было кричать.

— Давай, — улыбнулась тетка, не замечая злого огня в глазах девушки, — иди, принеси им чаю. — На этот раз на пепельные волосы Лии платок не лег — тетка оставила ее голову непокрытой. Первый раз за все это время.

Алия послушно встала прошла на кухню, взяла приготовленный поднос и под пристальные взгляды других женщин, прошла в комнату, где расположились дядя Бекбулат и незваный, неожиданный гость.

Мужчины замолчали, когда она вошла. В комнате сразу стало как-то тише, гуще, плотнее. Лия не посмотрела ни на одного из них, опустила взгляд — так положено — и начала накрывать стол. Движения её были спокойны, точны и безмолвно красивы: она сняла полотенце с подноса, разложила на столе тарелки с угощением, ближе к гостю — мёд и пахлаву, как самое почётное, расставила пиалы, повернув каждую ручкой вправо. Затем, держа чайник двумя руками — в знак уважения — налила крепкий, густо-золотой чай, следя, чтобы ни одна капля не пролилась.

Она молчала — но знала, что на неё смотрят. Дядя наблюдал с прищуром — оценивающе, холодно. Но взгляд Ахмата она почувствовала всем телом, каждой клеткой. Он не скрывал его, не отводил даже тогда, когда по правилам приличия должен был бы перевести внимание на старшего в доме.

Нет.

Он следил за каждым её движением — за тем, как её пальцы касаются фарфора, как подрагивают ресницы, как узкая ткань темно-синего платья мягко очерчивает её талию, как светлая коса соскальзывает с плеча на грудь. Он жёг её, скользя по ней настойчиво и неторопливо, словно невидимая рука касалась ключицы, затем шеи, затем опускалась ниже, ласкала и угрожала одновременно.

И тогда ей захотелось уронить поднос, расплескать кипяток, разбить пиалы, чтобы только разорвать эту вязкую тишину и уничтожить чужую уверенность, спокойную, тяжёлую, как кованая цепь. Но вместо этого она поставила чайник в центр стола так, как велит традиция, и едва слышно — почти беззвучно — произнесла:

— Угощайтесь.

И вопреки традициям подняла глаза, встречаясь взглядом с Ахматом, чьи губы тронула улыбка.

— Иди, дочка, — властно приказала Бекбулат, жестом приказывая ей выйти.

Лия с радостью повиновалась, спасаясь и от глаз Ахмата и от собственного желания со всей силы смахнуть со стола угощение, опрокинуть чай, мед и сладости на дорогого гостя, увидев на его лице изумление и негодование.

А в ушах снова и снова звенели слова о том, что, если она испортит эту игру, ее мать пострадает первой.

А через два дня, как и говорила Джейран, ее, вместе с Аминат, отправили обратно в Махачкалу. На этот раз никто не усыплял ее, она не находилась в полубредовом состоянии, поэтому могла оценить дорогу от села до города, длинную, извилистую ленту асфальта, вьющуюся среди каменных гор, то исчезающую в глубоких ущельях, то вновь всплывающую на солнечных высотах. Машина словно плыла через мир, одновременно дикий и торжественно прекрасный, и этому величию, где горы смотрели на мир сверху, а ветер нес холодную свежесть ледников, было мучительно больно противопоставлять свою судьбу — тесную, навязанную, как чужая кожа.

Аминат, сидевшая рядом, сияла, как ребенок, которому вернули отнятую игрушку: она радовалась возвращению в город, к удобствам и знакомым улицам, и несколько раз пыталась заговорить с Лией — о пустяках ли, о дороге, о том, что ждёт их впереди, — но Лия не отвечала. Она сидела, прижавшись головой к стеклу, и смотрела в непроглядную высоту неба, такого бездонно-синего, будто оно могло укрыть любого, кто осмелился бы выбирать свободу. Но её никто не спрашивал, чего она хочет.

Дед, тетка, дядя встретили гостей почти радушно, улыбаясь и даже обнимая обеих девушек. Настроение в доме царило радостное, праздничное. А внутри Лии точно все покрылось корочкой льда и безразличия. Тетка Патимат сразу же забрала девушек в их комнаты, и Алия оказалась в старой, роскошной тюрьме, которую покинула несколько недель назад.