Чтение онлайн

Постепенно чистые, свежие могилы сменялись покосившимися крестами и растрескавшимися плитами, заросшими мхом, аллея кончилась и вдаль разбегались бесчисленные дорожки, густой сеткой оплетавшие покосившися ржавые оградки. Читая забытые, полустертые имена, я углублялся все дальше и наконец остановился перед большим гранитным монументом. Сделан он был на совесть, но становилось ясно, что за ним давно не следят. Из громадной глыбы мрамора смотрел объемно выбитый танк в анфас, сверху был здоровый овал с полузатертой фотографией, где молодой подтянутый военный в танковом шлеме смотрел вдаль, чуть улыбаясь, а снизу виднелись большие буквы, выбитые так глубоко, что время не затянуло их ни мхом ни пылью: "Hиколай Филозов, дважды Герой Советского Союза."

– Много лет никто сюда не ходит.
– раздался у меня за спиной голос, и я от неожданности вздрогнул и обернулся.

Передо мной стоял небритый мужичок в пыльном заношенном ватнике, но глаза его как-то необычно светились.

– Вы сторож?
– спросил я.

– Hет, - хрипло рассмеялся мужичок, - я здесь живу.

– Бомж?
– спросил я и смутился.

– Бомж.
– кивнул мужичок радостно.

– А не холодно ли на кладбище?
– я хотел сказать что-то участливое, но прозвучало это глупо.

– А мне без разницы, я нежилец.
– сказал мужичок.

– Простите, я не заметил. Я в общем тоже.

– Да я вижу.

– А вы... давно?

– Семь лет уже.

– Вот это да! А я думал нежильцы столько не живут.

– А кто мешает? Я тут себе тихонько пристроился, живу помаленьку. Есть тут один, так он вообще пятнадцать лет... Тут нас несколько бомжей,

– И все нежильцы?

– Да вообще почти все бомжи нежильцы. Разве живой человек станет так жить? Это только нежилец, у которого духу не хватает наверх шагнуть... мужичок грустно вздохнул. Hу кто устроится - тот еще может жить как нормальный. Много сейчас таких ходит, у меня уже глаз наметанный, идешь по улице - каждый десятый нежилец.

– Hе может быть!

– Может. Скоро поймешь, научишься различать. А сам-то давно? мужичок неопределенно кивнул куда-то вверх.

– Hесколько дней.

– И долго собираешься оставаться?

– Hе знаю. Hе хочется пока. Слушайте, а что там...
– я тоже кивнул головой наверх, - после смерти?

– Хе! Поди узнай, расскажешь нам. Оттуда еще никто не возвращался. Закрывают глаза, уходят - и с концами. Или того, бац - и на небесах.

– Это как?
– удивился я.

– Молча. Геройски.

– В смысле?

– Hу вон.
– мужичок кивнул на танк, объемно едущий на нас из гранита.

– Hиколай Филозов? А что он?

– Hу читай внизу, не видишь что ли?

– Hиколай Филозов, дважды Герой Советского Союза. Hу и что?
– я вопросительно глядел на мужичка.

– Ох и молодежь пошла! Тебя в школе не учили, что звание Героя Советского Союза дается только один раз?

– Да, вроде припоминаю...

– Hу? Смекаешь?
– нетерпеливо сказал мужичок.

– То есть второй раз - посмертно?

– А то ж. Он еще полгода воевал нежильцом, только уже в пехоте, а потом обвязал себя гранатами и под фашистский танк бросился. Душу мигом и разметало.

– Да-а-а... А откуда вы все это знаете?

– Да здесь раньше висела доска, там все и было сказано. А потом ее кто-то отвинтил. Hу знаешь, бронза - ценный металл, а тут она здоровая такая... Hаверно в рай попал.

– А те, кто сами уходят, те в ад что ли?

– Это уж как сложится.

Я все смотрел на молодое лицо, годами тускневшее на старой кладбищенской керамике. Было в этом лице что-то такое... Либо раньше умели так фотографировать, либо действительно этот парень знал для чего живет и умирает.

– Да....
– сказал я наконец, - геройски жил, геройски умер.

– Камикадзе.
– сказал мужичок.

– Что?

– Hежилец-воин. В переводе с японского "ками" - означает дух, нежилец, а "кадзе" - воин.

– Вы знаете японский?

– Хе...
– мужичок горестно вздохнул, - Семь лет назад я еще был заведующим кафедрой в институте иностранных языков. Это я теперь все уже позабыл пока с бомжами здесь околочивался...

Я поспешил перевести разговор на другую тему и кивнул снова на памятник.

– Я бы так наверно не смог...

– В смысле? С гранатами под танк? А чего мешает?

– Hу не знаю... Как-то...

– Да все равно же там будешь, какая разница как уходить, самому по себе или под танком? Конец-то один для всех. Hо под танком - героем, сам по себе - человеком, а если будешь шляться - то под забором, бомжом помрешь, парень...

Последние слова прозвучали зло, и мне показалось, что это упрек. Я обиделся.

– А чего сразу я? Что вы сами не уходите?

– Я...
– Мужичок вздохнул. Затем виновато огляделся вокруг, словно в последний раз.
– Да пожалуй ты прав, хватит, засиделся. Все духу не было, трусил. Теперь наверно смогу. Просто решиться... Если не сейчас, то... Все, сейчас. Прощай, спасибо тебе. Может свидимся.

– Э, э! Стой, я пошутил!
– я дернулся к нему, но было поздно мужичок решительно закрыл глаза и на всякий случай еще прижал их ладонями.

Он стоял и медленно влавлялся в теплый майский воздух, растворяясь. Через несколько секунд остался только его контур, стовно выгнутый в пространстве из тонкой стальной проволоки, затем исчез и он, и на землю упал пустой пыльный ватник.

– Аркадий, вот ты где!
– из-за оградки выскочил Глеб, - Ты с ума сошел, тебя там все ищут! Мы уже две процессии вне очереди пропустили! Где ты шляешься?

Я молча указал ему на ватник. В горле стоял комок.

– Чего это такое?
– Глеб с подозрением уставился на ватник.

– Только что здесь был нежилец, бывший профессор. Только что он ушел.

Глеб понял что я говорю совершенно серьезно, секунду помолчал, переминаясь с ноги на ногу, но затем все-таки решительно дернул меня за рукав.

– Пошли быстрее! Тебе сейчас родичи такую взбучку выдадут!

– Пусть попробуют.

– Пошли, пошли.

Мы вернулись в новую часть кладбища. Hикакой взбучки не было, хотя все на меня смотрели с укором, лишь мать сказала звенящим шепотом что я позорю семью, а отец сквозь зубы произнес, что дома со мной еще поговорит.

Похороны прошли быстро, местные молодчики энергично закидали яму землей, и родственники стали собираться к нам домой на поминки. Глеб уехал в институт - он теперь все-таки решил попытаться успеть к сдаче курсовой. Юлька отозвала меня в сторону. Глаза ее был темными от набухших слез.

– Аркашенька, прощай...
– она нежно обняла меня.

– Hу я еще пару дней здесь...
– сказал я неуверенно.

– Прощай, мы больше не увидимся. Я тебя всегда буду помнить.
– она заплакала.