Чтение онлайн

Никто не выходит из дождливого города. Но может, она

хотела повторно войти в бурлящую реку. Или же в ней оста-

лись крохи жаркого сердца, которые она выпила из смуглоко-

жего юнца. Может, она все еще была завернута в красную про-

стыню революции, может, ее устраивал тот выход, который

дарил сын констебля от первого брака.

Или хотела их сравнить.

Или кто-то выходит из города. Или что-то зреет над горо-

дом, и что-то уже поменялось.

Она знала, что хочет погрузиться вместе с ними в эту тем-

ноту без всякого сюжета. И лежать под ними в прошедшем

времени, как покойница.

84

Нежность к мертвым

5. Те, кто отданы в жены

Небо Цюриха. Она смотрит в небо Цюриха, и не хочет

увидеть птиц. Она думает о криках, которые издают лисы в

период спаривания. Брачный сезон, вакхические танцы, течка,

на снегу остается кровь, тень от деревьев, в свете ночника дви-

жение пальцев принимает облик медвежьей головы. Там, за

окном — небо Цюриха, будто отпечатанный в одну краску ти-

пографский лист. Черная краска осенних туч. Она отворачива-

ется. Там, на веранде лисы любят подсматривать за людьми

сквозь огромные стекла. За женщиной в серых чулках, за доро-

гостоящей светской дамой около тридцати семи лет. Они ви-

дят, как она сидит за столом, они видят, как протирает шею, и

как пальцы дергают неудобную молнию на платье, они видят

ее гордо задранную шею и напряженное лицо, которые смотрит

в небо, они знают, что она думает о них, думает об их спарива-

нии. Картина спаривающихся лисиц тревожит ее, почему-то не

существует ничего более грязного, чем лисьи коитусы. Воз-

можно — медвежьи коитусы. Где-то под землей, в широких

норах, размереные движения медвежьего паха. Но эти крики не

доходят до застекленной веранды, тогда как лисьи — да.

Сегодня среда. Она встает из-за стола и выходит в просто-

рный коридор, на ее ногах удобные тапочки, и она двигается

бесшумно. Вот зеленые буржуазные обои, и вновь мода на

железные канделябры. Ее зовут Лизавета, это ее канделябры.

Лисьи крики и небо Цюриха принадлежат ей. Конечно, и всем

остальным, если бы остальные — существовали. Там, внизу,

Георге пьет кофе. Четыре кусочка рыжего сахара и молоко,

никогда сливки. Георге сосредоточенно бренчит ложкой. На-

верняка, антиквариат. В его толстой аорте, толстом животе и,

конечно, больших легких — все помешано на антиквариате. Его

медийный образ — это подражание Борджиа, и поэтому дом —

будто желудок [Темного] Отца Борджиа. В Георге много утон-

ченной распаханности, Лизавета даже думает, что Георге —

похож на вспоротую вену. Он основателен, как любой невро-

85

Илья Данишевский

тик, плюшевый медведь Вуду, нашпигованный иглами, он —

словно чья-то погибель, которая не была доведена до конца.

Георге. Дочитала?

Лизавета. Да, вчера. А ты?

Георге. Да. Мне не нравятся швы. Они очень заметны.

Лизавета. Думаю, это попытка передать дихотомию. После

изнасилования часто наступает дихотомия и ангедония. Это

нормально.

Георге. Иногда меня пугает, с какой легкостью он движет-

ся. Это же почти ненормально. Ему ничего не стоит двигаться

сквозь все это.

Она знает, что Георге не нравится бояться того, с кем он

спит. Вероятно, у него не очень длинный послужной список.

Невротики делают романтику еще более романтичной, они

изнывают десятки лет во имя своего воздержания, их мозги

тщательно анализируют объекты, иногда экран загорается крас-

ным — «ТО САМОЕ!» – оно, великая цюрихская любовь, лю-

бовь к самому факту любви, к той неожиданной встрече и пер-

вому поцелую, к ошеломляющим реакциям химии. Когда Лиза-

вета думает, что именно То Самое может толкать их на отбе-

ливание ануса и эпиляцию яиц, ей становится странно, хотя

она понимает — почему бы и нет? Глянец обслуживает нужды

человечества, но как-то травмирует, когда проникает в твою

собственную жизнь. Резиновые члены и анальные шарики. При

всей их привлекательности, есть какая-то карикатурность в их

антиантичном назначении. Георге, вероятно, тоже испытывает

легкое отторжение от неэстетичных форм, но будучи книгоиз-

дателем, у него богатый опыт принятия.

У него бессонницы. Мигрени. Серый пиджак. У него суще-

ствует нормальное человеческое детство. Его мать умерла от

рака поджелудочной два года назад, Лизавета помнит, как Ге-

орге плакал и цеплялся за рукав Александра. Почему-то эти

человеческие ноты в ДНК его прошлого кажутся Лизавете

излишними, ее отталкивает, что в человеческих жизнях —

столько человечного.

Лизавета. Но тебе понравилось?

Георге. Ну, это гениально.

Лизавета. Правда?

Георге. Конечно.

86

Нежность к мертвым

Лизавета. Ты очень хочешь торжествовать свою любовь.

Празднование серебряной свадьбы с гением. Ты когда-нибудь

думал, что ошибся? Что, если в нем нет ничего, кроме сделан-

ного лично тобой? Нет никакого торжества над вечностью, и

только твое торжество?

Георге. Не думал.

В дни, когда он страдает бессонницами — часто пьет кофе.

Ему помогает. Александр уже спит, после сладких уединений

он курит две сигареты и целует лоб Георге, как покойника.

Автор и его книгоиздатель в сладкой истоме + анальные шари-

ки, и беременная жена одного из них по имени Лизавета. Она