Чтение онлайн

А, может быть, вероятнее вторая гипотеза, что, наоборот, с согласия немцев Свердлов дает возможность царю уехать в Ригу, откуда он переберется в Скандинавию, а затем в Англию, что менее взбудоражило бы общественное мнение — если бы стало об этом известно — и самого царя…

Сам Николай думает, что его хотят заставить вести переговоры с немцами, и он отвергает эту идею… Яковлева он принимает за большевистского и немецкого агента… Возможно, он не ошибается! Однако он не знает о тех связях, которые существовали между немцами и его собственными сторонниками!

Как бы то ни было, у нас нет никаких доказательств. Яковлев же исчез… Нет никакой определенности. Мало фактов.

И более всего беспокоит то, что отныне, по мере того, как продвигается расследование, факты становятся все менее ясными, не поддающимися проверке, и мы теряемся в них словно в огромном лесу, тонущем в тумане, который мешает ясно видеть…

Бывший император рассказывал о своем прибытии в Екатеринбург:

17 апреля, вторник. «Тоже чудный теплый день. В 8.40 прибыли в Екатеринбург. Часа три стояли у одной станции. Происходило сильное брожение между здешними и нашими комиссарами. В конце концов одолели первые, и поезд перешел к другой — товарной станции… Яковлев передал нас здешнему областному комиссару, с которым мы втроем сели в мотор и поехали пустынными улицами в приготовленный для нас дом — Ипатьева… Дом хороший, чистый. Нам были отведены четыре большие комнаты: спальня угловая, уборная, рядом столовая с окнами в садик и с видом на низменную часть города и, наконец, просторная зала с аркою без дверей. Долго не могли раскладывать своих вещей, так как комиссар, комендант и караульный офицер все не успевали приступить к осмотру сундуков. А осмотр потом был подобный таможенному, такой строгий, вплоть до последнего пузырька походной аптечки Аликс. Это меня взорвало, и я резко высказал свое мнение комиссару…»

18 апреля, среда. «Выспались великолепно… По случаю 1 мая слышали музыку какого-то шествия. В садик сегодня выйти не позволили!.. Дышал воздухом в открытую форточку».

21 апреля, Великая суббота. «…По просьбе Боткина к нам впустили священника и дьякона в 8 час., большое было утешение помолиться хоть в такой обстановке и услышать «Христос воскресе». Украинцев, помощник коменданта, и солдаты караула присутствовали…»

1 мая, вторник. «…К полудню сменился караул из состава той же особой команды фронтовиков — русских и латышей… Сегодня нам передали через Боткина, что в день гулять разрешается только час; на вопрос: почему? исполняющий должность коменданта ответил: «Чтобы было похоже на тюремный режим…»»

2 мая, среда. «Применение «тюремного режима» продолжалось и выразилось в том, что старый маляр закрасил все наши окна во всех комнатах известью… Караульный начальник с нами не заговаривал, так как все время кто-нибудь из комиссаров находился в саду и следил за нами, за нами и за часовыми!..»

28 мая, понедельник. «Очень теплый день. В сарае, где находятся наши сундуки, постоянно открывают ящики и вынимают разные предметы и провизию из Тобольска… И при этом без всякого объяснения причин. Все это наводит на мысль, что понравившиеся им вещи очень легко могут увозиться по домам и, стало быть, пропасть для нас! Омерзительно! Внешние отношения за последние недели также изменились: тюремщики стараются не говорить с нами, как будто им не по себе, и чувствуется как бы тревога или опасение чего-то у них! Непонятно!»

21 июня, четверг. «Сегодня произошла смена комендантов — во время обеда пришли Белобородов и др. и объявили, что вместо Авдеева назначается тот, которого мы принимали за доктора, — Юровский. Днем до чая он со своим помощником составляли опись золотым вещам — нашим и детей; большую часть (кольца, браслеты и пр.) они взяли с собой…»

23 июня, суббота. «Вчера комендант Ю. принес ящичек со всеми взятыми драгоценностями, просил проверить содержимое и при нас запечатал его, оставив у нас на хранение… Ю. и его помощник начинают понимать, какого рода люди окружали и охраняли нас, обворовывая нас. Не говоря об имуществе — они даже удерживали себе большую часть из приносимых припасов из женского монастыря… Сегодня начал VII том Салтыкова. Очень нравятся мне его повести, рассказы и статьи…»

И, наконец, последняя запись в дневнике:

30 июня, суббота. «Алексей принял первую ванну после Тобольска; колено его поправляется, но совершенно разогнуть его он не может. Погода теплая и приятная. Вестей извне никаких не имеем».

Через несколько дней бывший царь будет расстрелян.

1989 год. «Москва молится за невинного царя», «Русские должны знать правду о смерти царя» — подобные заголовки советских газет — такое трудно было представить несколько лет назад — свидетельствуют о требовании правды, предъявляемом обществом, которое живет под знаком гласности! Используется любая возможность, чтобы приподнять завесу над Запрещенной Историей первых лет советской власти. В апреле 1989 года в газете «Московские новости» писатель Гелий Рябов заявил, что десять лет назад им были обнаружены останки семьи Романовых, по крайней мере их черепа, и утверждал, что убитые не были уничтожены с помощью кислоты или извести, а захоронены далеко от Екатеринбурга. Цель подобного «открытия» ясна: если действительно обнаружены останки императорской семьи, то их можно перевезти и отслужить панихиду, как это предлагают отец Вадим и Владимир Анищенко, один из руководителей комитета по реабилитации бывшего царя [27] .

В мае 1989 года тот же Гелий Рябов публикует в четвертом и пятом номерах журнала «Родина» обширную статью, в которой приводит неопубликованные выдержки из признания ответственного за казнь Романовых Якова Юровского, коменданта Ипатьевского дома, «дома особого назначения», где были убиты Романовы. Это признание, кажется, было написано в июле 1920 года, то есть через два года после убийства. В тех же номерах «Родины» историк Г. Иоффе, специалист по этому периоду, поднимает вопрос о казни, а именно ответственны ли за нее местные или центральные власти.

Конечно, потребность в правде — беспристрастна она или нет — объясняет появление свидетельств и документов, доступа к которым русские люди были лишены. Однако говорят ли нам эти сенсационные публикации больше того, что уже известно, по крайней мере на Западе? И есть ли уверенность в том, что существующая на Западе версия казни Романовых соответствует действительности? А признание Юровского, к примеру, является ли оно — даже если и находится в архиве — более достоверным, чем другие признания, каких немало знала история СССР? В этом загадочном деле свидетельства и показания иногда полностью противоречат друг другу, хотя все они хранятся в архивах.

Но какими мы, собственно, располагаем источниками? Основным документом о самом убийстве в течение долгого времени являлись материалы расследования Н. Соколова, одного из судебных следователей, которому в 1919 году-после того как белые раскрыли злодеяние — было поручено ведение следствия, озаглавленные «Следствие по делу об убийстве бывшего императора Николая II и членов его семьи» [28] . В 1922 году начальник Соколова генерал Дитерихс опубликовал книгу «Убийство царской семьи и членов Дома Романовых на Урале», а еще раньше, в августе 1920 года, поместил в журнале «Ревю де де монд» статью с выводами, сделанными на основе указанного расследования.