Николай II
Шрифт:
«Расстрелом руководил еврей Яков Юровский, бывший фотограф, потом фельдшер и член Уралсовета. Рабочих, членство которых в Совете сначала предполагалось, заменили люди из Чека, в основном — латыши».
В книге Соколова содержится рассказ об обстоятельствах казни согласно показаниям заводского рабочего Павла Медведева, «единственного свидетеля-очевидца». Мы сравним его показания с сообщением большевиков о казни.
Показания Медведева, данные им следователю Сергееву и изложенные затем следователем Соколовым, мы приводим полностью. Далее будет видно, как наличие этого показания и его содержание были подвергнуты сомнению.
«Вечером 16 июля я вступил в дежурство, и комендант Юровский в восьмом часу вечера приказал мне отобрать в команде и принести ему все револьверы системы наган. У стоявших на постах и у некоторых других я отобрал револьверы, всего 12 штук, и принес в канцелярию коменданта. Тогда Юровский объявил мне: «Сегодня придется всех расстрелять. Предупреди команду, чтобы не тревожились, если услышат выстрелы». Я догадался, что Юровский говорит о расстреле всей Царской семьи и живших при ней доктора и слуг, но не спросил, когда и кем постановлено решение о расстреле. Должен вам сказать, что находившийся в доме мальчик-поваренок с утра по распоряжению Юровского был переведен в помещение караульной команды (дом Попова). В нижнем этаже дома Ипатьева находились латыши из «латышской коммуны», поселившиеся тут после вступления Юровского в должность коменданта. Было их человек 10. Никого из них по именам и фамилиям не знаю. Часов в 10 вечера я предупредил команду согласно распоряжению Юровского, чтобы они не беспокоились, если услышат выстрелы. О том, что предстоит расстрел Царской семьи, я сказал Ивану Старкову. Кто именно из состава команды находился тогда на постах — я положительно не помню и назвать не могу. Не могу также припомнить, у кого я отобрал револьверы.
Часов в 12 ночи Юровский разбудил Царскую семью. Объявил ли он им, для чего он их беспокоит и куда они должны пойти, — не знаю. Утверждаю, что в комнаты, где находилась Царская семья, заходил именно Юровский. Ни мне, ни Константину Добрынину поручения разбудить спящих Юровский не давал. Приблизительно через час вся Царская семья, доктор, служанка и двое слуг встали, умылись и оделись. Еще прежде чем Юровский пошел будить Царскую семью, в дом Ипатьева приехали из Чрезвычайной комиссии два члена: один, как оказалось впоследствии, — Петр Ермаков, а другой — неизвестный мне по имени и фамилии, высокого роста, белокурый, с маленькими усиками, лет 25–26. Часу во втором ночи вышли из своих комнат Царь, Царица, четыре царские дочери, служанка, доктор, повар и лакей. Наследника Царь нес на руках. Государь и Наследник были одеты в гимнастерки, на головах фуражки. Государыня и дочери были в платьях, без верхней одежды, с непокрытыми головами. Впереди шел Государь с Наследником, за ними — Царица, дочери и остальные. Сопровождали их Юровский, его помощник и указанные мною два члена Чрезвычайной комиссии. Я тоже находился тут.
При мне никто из членов Царской семьи никаких вопросов никому не предлагал. Не было также ни слез, ни рыданий. Спустившись по лестнице, ведущей из второй прихожей в нижний этаж, вошли во двор, а оттуда через вторую дверь (считая от ворот) во внутренние помещения нижнего этажа. Дорогу указывал Юровский. Привели их в угловую комнату нижнего этажа, смежную с опечатанной кладовой. Юровский велел подать стулья; его помощник принес три стула. Один стул был дан Государыне, другой — Государю, третий — Наследнику. Государыня села у той стены, где окно, ближе к заднему столбу арки. За ней встали три дочери (я их всех очень хорошо знаю в лицо, так [как] каждый почти день видел их на прогулке, но не знаю хорошенько, как звали каждую из них). Наследник и Государь сели рядом, почти посреди комнаты. За стулом Наследника встал доктор Боткин. Служанка (как ее зовут — не знаю, высокого роста женщина) встала у левого косяка двери, ведущей в опечатанную кладовую. С ней встала одна из царских дочерей (четвертая). Двое слуг встали в левом (от входа) углу, у стены, смежной с кладовой.
У служанки была с собой в руках подушка. Маленькие подушечки были принесены с собою и царскими дочерьми. Одну из подушечек положили на сиденье стула Государыни, другую — на сиденье стула Наследника. Видимо, все догадывались о предстоящей им участи, но никто не издал ни одного звука. Одновременно в ту же комнату вошли 11 человек: Юровский, его помощник, два члена Чрезвычайной комиссии и семь человек латышей. Юровский выслал меня, сказав: «Сходи на улицу, нет ли там кого и не будут ли слышны выстрелы?» Я вышел в огороженный большим забором двор и, не выходя на улицу, услышал звуки выстрелов. Тотчас же вернулся в дом (прошло всего 2–3 минуты времени) и, зайдя в ту комнату, где был произведен расстрел, увидел, что все члены Царской семьи: Царь, Царица, четыре дочери и Наследник — уже лежат на полу с многочисленными ранами на телах. Кровь текла потоками. Были также убиты доктор, служанка и двое слуг. При моем появлении Наследник был еще жив — стонал. К нему подошел Юровский и два или три раза выстрелил в него в упор. Наследник затих. Картина убийства, запах и вид крови вызвали во мне тошноту. Перед убийством Юровский раздал всем наганы, дал револьвер и мне, но я, повторяю, в расстреле не участвовал. У Юровского кроме нагана был маузер.
По окончании убийства Юровский послал меня в команду за людьми, чтобы смыть кровь в комнате. По дороге в дом Попова мне попали навстречу бегущие из команды разводящие Иван Старков и Константин Добрынин. Последний из них спросил меня: «Застрелили Николая II? Смотри, чтобы вместо него другого не застрелили, тебе отвечать придется». Я ответил, что Николай II и вся его семья убиты. Из команды я привел человек 12–15, но кого именно — совершенно не помню и ни одного имени назвать вам не могу. Приведенные мною люди сначала занялись переноской трупов убитых на поданный к парадному подъезду грузовой автомобиль. Трупы выносили на носилках, сделанных из простынь, натянутых на оглобли, взятые от стоящих во дворе саней. Сложенные в автомобиль трупы завернули в кусок солдатского сукна, взятый из маленькой кладовой, находящейся в сенях нижнего этажа. Шофером автомобиля был злоказовский рабочий Люханов. На грузовик сели Петр Ермаков и другой член Чрезвычайной комиссии и увезли трупы. В каком направлении они поехали и куда дели трупы — не знаю. Кровь в комнате и на дворе замыли и все привели в порядок. В три часа ночи все было окончено, и Юровский ушел в свою канцелярию, а я — к себе в команду.
Проснулся я часу в 9-м утра и пришел в комендантскую комнату. Здесь уже были председатель Областного Совета Белобородов, комиссар Голощекин и Иван Андреевич Старков, вступивший на дежурство разводящим (он был выбран на эту должность недели за три до того). Во всех комнатах был полный беспорядок: все вещи разбросаны, чемоданы и сундуки вскрыты. На всех бывших в комендантской комнате столах были разложены груды золотых и серебряных вещей. Тут же лежали и драгоценности, отобранные у Царской семьи перед расстрелом, и бывшие на них золотые вещи: браслеты, кольца, часы. Драгоценности были уложены в два сундука, принесенных из каретника. Помощник коменданта находился тут же.
Вы спросили меня, не знакома ли мне фамилия Никулин, и я теперь припомнил, что такова именно фамилия этого помощника. На предъявленной мне вами фотографической группе я хорошо признаю вот этого человека за помощника коменданта Никулина… Со слов Никулина я знаю, что он ранее находился также в Чрезвычайной следственной комиссии. Вы говорите, что, по имеющимся у вас сведениям, на пулеметном посту в большой комнате нижнего этажа находился Андрей Стрекотин, и я теперь припомнил, что действительно А. Стрекотин стоял тогда у пулемета. Дверь из комнаты, где стоял пулемет на окне, в парадную переднюю была открыта, открыта была и дверь в ту комнату, где производился расстрел…
Обходя комнаты, я в одной из них под книжкой «Закон Божий» нашел шесть 10-рублевых кредитных билетов и деньги эти присвоил себе. Взял я также несколько серебряных колец и еще кое-какие безделушки.
Утром 18-го ко мне приехала жена, и я с ней уехал в Сысертский завод, получив поручение раздать деньги семьям служащих в команде. Вернулся я в Екатеринбург 21-го июля. Все вещи царские из дома уже были увезены, и караул был снят.
24-го июля я уехал из Екатеринбурга…
Вопросом о том, кто распоряжался судьбой Царской семьи и имел ли на то право, я не интересовался, а исполнял лишь приказания тех, кому служил (курсив мой. — М.Ф.).
Из советского начальства в доме часто бывали Белобородов и Голощекин».
При чтении этого весьма подробного свидетельства возникает, однако, вопрос: принимал ли Медведев активное участие в убийстве императорской семьи или был только — как он утверждает — свидетелем?
Покинув Екатеринбург вместе с красными, Медведев оставил в Сысерти свою семью. 9 ноября 1918 года была допрошена его жена Мария.
Она показала следующее:
«Последний раз я приехала к мужу в город в первых числах июля с.г. (считая по старому стилю)…
Оставшись наедине со мной, муж объяснил мне, что несколько дней тому назад Царь, Царица, Наследник, все княжны и все слуги Царской семьи, всего 12 человек, убиты. Подробности убийства в этот раз муж мне не передавал. Вечером муж отправил команду на вокзал, а на другой день мы с ним уехали домой, так как начальство уволило его в отпуск на два дня для раздачи денег семьям красногвардейцев.
Уже дома Павел Медведев рассказал мне несколько подробнее о том, как было совершено убийство Царя и его семьи. По словам Павла, ночью, часа в 2, ему велено было разбудить Государя, Государыню, всех царских детей, приближенных и слуг. Павел послал для этого Константина Степановича Добрынина. Все разбуженные встали, умылись, оделись и были сведены в нижний этаж, где их поместили в одну комнату. Здесь вычитали им бумагу, в которой было сказано: «Революция погибает, должны погибнуть и вы». После этого в них начали стрелять и всех до одного убили. Стрелял и мой муж (курсив мой. — М.Ф.). Он говорил, что из сысертских принимал участие в расстреле только один он, остальные же были не «наши», то есть не нашего завода, а русские или не русские — этого мне объяснено не было. Стрелявших было тоже 12 человек. Стреляли не из ружей, а из револьверов — так по крайней мере объяснил мне муж. Убитых увезли далеко в лес и бросили в ямы какие-то, но в какой местности, ничего этого муж мне не объяснил, а я не спросила.
Рассказывал мне муж все это совершенно спокойно. За последнее время он стал непослушный, никого не признавал и как будто даже свою семью перестал жалеть».
Это свидетельство было записано за три месяца до показаний П. Медведева. Интересно, что, вопреки показаниям мужа, свидетельница заявляет, что он стрелял, так же как и другие. Кроме того, Медведев заявляет, что не знал, что сделали с телами. В подтверждение гипотезы о том, что они были захоронены, имеется показание Прокопия Кухтенкова. 13 ноября 1918 года Кухтенков дает показания следователю Сергееву:
«Уже более 10 лет я живу в Верх-Исетском заводе. Служил я десятником каменных работ. После Октябрьского переворота… управляющим завода был назначен б. помощник управляющего инженер Дунаев, а для контроля за его действиями по управлению заводами фабрично-заводской комитет назначил особого комиссара. Выбор почему-то пал на меня, хотя я и указывал на свое недостаточное знакомство с конторской и технической стороной заводского дела. В должности комиссара я пробыл месяца полтора… В партию большевиков формально я вступил в январе 1918 года… Я записался в красную армию… Нас… отправили на фронт, но не на борьбу с немцами, а на борьбу с контрреволюционером Дутовым, в г. Троицк… Затем был эвакуирован по болезни… И освобожден от службы в красной армии.
В мае я был выбран на должность заведующего хозяйственной частью рабочего клуба… Клуб был учрежден партией большевиков (коммунистов), но его посещали и не состоявшие членами партии… Делами клуба управлял президиум в составе семи членов. Из состава президиума я могу назвать председателя Ивана Парамоновича (или Парменовича…) Сибрина и членов Ивана Федоровича Фролова и Александра Егоровича Костоусова, имен и фамилий остальных не знаю. Члены клуба имели право посещать его и в течение всей ночи: ввиду этого было установлено ночное дежурство членов президиума. Числа 18–19 июля н/ст., часа в четыре утра, в клуб пришли: председатель Верх-Исетского Исполнительного комитета Совета Р. К. и Красноарм. Дел. Сергей Павлович Малышкин, военный комиссар Петр Ермаков и видные члены партии… Когда я зашел было к ним в комнату… кто-то из собравшейся компании сказал мне: «Товарищ Кухтенков, уходи, у нас деловой разговор», и я вышел… Вернувшись с рынка, я уже никого из них в клубе не застал.
На следующую ночь, также часа в четыре, те же самые лица, за исключением Малышкина, пришли в клуб. Вид у них, как и в прошлый раз, был «воинственный». Любопытство мое было сильно затронуто, и я решил, насколько возможно, узнать, о чем они совещаются. Было уже светло, и я подошел к партийной комнате, чтобы погасить электричество… Я услышал сказанную кем-то отрывочную фразу: «…всех их было тринадцать человек…» Увидев меня, они сказали: ’Уходи», а потом один из них (кто именно, не помню) сказал: «Ну ладно, старик, прибирайся, мы в сад пойдем». Я сделал вид, что занимаюсь уборкой помещения, и унес в ванную комнату драпировки, а затем вслед за ними потихоньку пробрался в курятник. Из курятника я вышел к огороду… В огороде я подполз к земляничной грядке и стал подслушивать разговор… Прежде всего я услышал следующую, сказанную Александром Костоусовым, фразу: «Второй день приходится возиться, вчера хоронили, а сегодня перехоранивали»… Из всего слышанного я понял, что Леватных, Партин и Костоусов принимали участие в погребении тел убитого Государя и членов его семьи… Леватных, между прочим, сказал: «Когда мы пришли, то они еще были теплые, я сам щупал царицу — и она была теплая… Все были в штанах»… Про Наследника говорили, что он умер в Тобольске… Кто-то из собеседников начал перечислять убитых, до моего слуха дошли следующие имена: «Никола, Сашка, Татьяна, Наследник, Вырубова»…
Все названные мною лица выбыли из города перед занятием его чехословаками и казачьими войсками. Я тоже уехал с красной армией, но близ дер. Палкиной… меня арестовали…»
В показаниях поражает, как складывался тогда жизненный путь рабочего, что, впрочем, типично для 1918 года, когда рабочие действительно назначались на руководящие посты, на которые по своим способностям они не годились. Изложенные же факты вызывают недоумение, так как упомянутые фамилии, за исключением Ермакова, который, согласно другому показанию, был казнен в Одессе, больше нигде не встречаются. Медведев также умрет прежде, чем его сможет заслушать следователь Соколов.
Сравним эти показания с отчетом членов Екатеринбургского Совета, который лег в основу рассказа одного из членов Исполнительного комитета — Быкова.
Данная версия полностью игнорирует заявления по этому поводу Чичерина, Зиновьева и Литвинова. В ней утверждается, что все Романовы были казнены, и она в основном совпадает с версией Соколова, за исключением нескольких показательных моментов.
Отчет датирован 1921 годом и, следовательно, изложен тогда же, когда проводилось расследование, во всяком случае, до его опубликования.
«На заседаниях Областного Совета вопрос о расстреле Романовых ставился еще в конце июня. Входившие в состав Совета эсеры — Хотимский, Сакович и другие были по обыкновению бесконечно «левыми» и настаивали на скорейшем расстреле Романовых… Вопрос о расстреле Николая Романова и всех бывших с ним принципиально был решен в первых числах июля. Организовать расстрел и назначить день поручено было президиуму Совета. Приговор был приведен в ночь с 16 на 17 июля.
В заседании Президиума ВЦИК, состоявшемся 18 июля, председатель Я. М. Свердлов сообщил о расстреле бывшего царя. Президиум ВЦИК, обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский Областной Совет принять решение о расстреле Романовых, постановление Уралсовета признал правильным…
Организация расстрела и уничтожение трупов расстрелянных поручены были одному надежному революционеру, уже побывавшему в боях на дутовском фронте, — рабочему В.-Исетского завода Петру Захаровичу Ермакову.
Саму казнь бывшего царя нужно было обставить такими условиями, при которых было бы невозможно активное выступление приверженцев царского режима. Поэтому избран был такой путь.
Семье Романовых было объявлено, что из верхнего этажа, в комнатах которого они помещались, им необходимо спуститься в нижний. Вся семья Романовых — бывший царь Николай Александрович, жена его Александра Федоровна, сын Алексей, дочери, — домашний доктор семьи Боткин, «дядька» наследника и бывшая принцесса-фрейлина, оставшиеся при семье, около 10 часов вечера сошли вниз. Все были в обычном домашнем платье, т. к. спать всегда ложились позже.
Здесь, в одной из комнат полуподвального этажа, им предложили встать у стены. Комендант дома, бывший в то же время и уполномоченным Уралсовета, прочитал смертный приговор и добавил, что надежды Романовых на освобождение напрасны — все они должны умереть.
Неожиданное известие ошеломило осужденных, и лишь бывший царь успел сказать вопросительно: «Так нас никуда не повезут?»
Выстрелами из револьверов с осужденными было покончено…
При расстреле присутствовало только четыре человека, которые и стреляли в осужденных.
Около часу ночи трупы казненных были отвезены за город в лес, в район Верх-Исетского завода и дер. Палкиной, где и были на другой день сожжены.
Самый расстрел прошел незаметно, хотя и был произведен почти в центре города. Выстрелы не были слышны благодаря шуму автомобиля, стоявшего под окнами дома во время расстрела. Даже караул по охране дома не знал о расстреле и еще два дня спустя аккуратно выходил в смену на наружных постах…
Предпринятое военными властями обследование того района, куда вывезены были трупы казненных, ничего не дало…
Романовы были расстреляны в обычном платье. Когда же трупы решили сжечь, то их предварительно раздели. В некоторых частях одежды, потом сожженной, оказались зашитыми драгоценности. Возможно, что часть из них была обронена или вместе с вещами попала в костер».
Быков заявляет затем, что брат царя Михаил Александрович тоже был расстреляв, и говорит далее об уничтожении великих князей, которые находились в Алапаевске. «Следует отметить то обстоятельство, что в официальных советских сообщениях своевременно не были опубликованы полные постановления о расстреле членов семьи Романовых. Было сообщено о расстреле лишь бывшего царя, а великие князья, по нашим сообщениям, или бежали, или были увезены — похищены неизвестно кем. То же самое было сообщено и о жене, сыне и дочерях Николая, которые будто бы были увезены в «надежное место».
Это не было результатом нерешительности местных Советов. Исторические факты говорят, что наши Советы — и Областной, и Пермский, и Алапаевский — действовали смело и определенно, решив уничтожить всех близких к самодержавному престолу».
При сравнении версии белых и версии большевиков, по правде говоря, наблюдается больше общего, чем расхождений. И по той и по другой — ночью убита вся семья и останки отвезены далеко от места убийства. И по той и по другой — центральную роль играет Ермаков, по крайней мере как ответственный за осуществление казни. Но если, по версии белых, ему помогает еврей Юровский, то красные в своей версии о нем не упоминают. Более того, в их отчете, опубликованном непосредственно после убийства, говорится о четырех исполнителях казни, а не об одиннадцати, как в показаниях Медведева. В нем особенно подчеркивается влияние левых эсеров на развитие событий и не упоминается председатель областного Совета А. Белобородов.
В несколько расширенном тексте — книге, вышедшей в 1926 году, — ясно говорится о том, что Лев Троцкий должен был выступить главным обвинителем на процессе, который не смог осуществиться. Центральную роль, видимо, играл Филипп Голощекин, бывший одновременно членом президиума Исполкома Уральского Областного Совета и военным комиссаром. Он приезжал в Москву в июне 1918 года, чтобы среди прочих проблем поднять вопрос о судьбе Николая II; вернулся он обратно 14 июля, то есть за два дня до казни, и присутствовал 18 и 19 июля при сжигании тел. Данный текст делает более сомнительной гипотезу о том, что решение о казни было принято самостоятельно и внезапно местными властями Екатеринбурга. В нем упоминается также о назначении Я. Юровского и П. Никулина в местную Чека и доля ответственности за действия перекладывается на левых эсеров и анархистов, которые якобы были не уверены в том, что большевики расстреляют бывшего царя, поэтому и решили взять инициативу в свои руки. Однако ни отряды белых, ни эсеры, ни анархисты не смогли действовать, и в конце концов после рассмотрения военной обстановки Совет принял решение, не дожидаясь суда, казнить Николая II. Можно заметить, что в выдержке из газеты «Уральский рабочий» от 23 июля, опубликованной в этой книге, говорится лишь о казни Николая II, тогда как из самого текста ясно следует, что казнена была вся семья.
По поводу некоторых моментов в текстах, опубликованных в Екатеринбурге — Свердловске, возникают вопросы.
Во-первых, использование в книге, вышедшей в 1926 году, в качестве источника информации работы белого генерала Дитерихса, которая цитируется несколько раз.
Затем полное отсутствие указания на заявления Литвинова, Зиновьева и Чичерина о том, что дочери и жена Николая II остались живы. В издании 1921 года, однако, есть упоминание о том, что было дано понять, будто часть семьи «отправлена в надежное место», но это было сделано лишь из предосторожности, чтобы не признать сразу убийства всей семьи. Н. Соколов поддержал эту версию, сославшись на вторую телеграмму, в которой сообщалось в Москву, что «княжны были убиты при попытке к бегству». Однако, как доказали Саммерс и Менгольд, эта телеграмма оказалась фальшивкой.