Нити Жизни
Шрифт:
– Тебе денег не хватит. Им там дома дарят за это, – угрюмо сообщил Дархан. – А о Сармике не волнуйся. Скоро я найду Траву. Я теперь лучше понял его природу. Он – правитель-невидимка, простой и непобедимый. Безобидный, но влиятельный. Найду, и с ним одолею Длинного влегкую! Ты знаешь, мне даже показалось, что я сам – Трава. И как я умудрялся столько бегать от своей сути? Немедленно отправлюсь к Земле и Воздуху, и исполню любые их прихоти!
– Нет уж. Ты утром отправишься за конями с Алимкой. Не смей бросать нас, слышал? – Нэвлис ткнул в него пальцем и пошел к Эслин.
Творился какой-то цирк с конями, псами, бубнами и девицами, а сверху все заливала кровь, и это ужасно раздражало. Что ж, он все еще должен возвыситься над хаосом, а не утонуть в нем.
Ткачихе-паучихе тоже не спалось, и она поведала Нэвлису, что прошлый министр экономики, знаменитый Еллий Канкрин еще жив! А Энтин сейчас выдерживает его политику, ничего не меняя и не привнося. Эслин выдала и свои подозрения на тему того, что Коэн мечтает завладеть Золотыми Нитями Вдохновения, а может, вообще всеми известными Нитями. Однако он в равной степени жаждет близости ткачих и боится их, потому и сбежал сразу после того, как отдал приказ поймать ее. Когда длиннокосая говорила о нем, то у нее зуб на зуб не попадал, но не от страха, а от какого-то лихорадочного возбуждения. Поэтому Нэвлис не удержался от вопроса:
– А что сама теперь будешь делать?
– Сперва покажу Дару все пещеры, которые вспомню, затем помогу ему убить Энтина. Потом верну связь с Красными, возьму людей и разберу проклятый Учебник до основания. А дальше… кто знает? Возможно, и впрямь осяду где-то при дворе подле Иошимы, если она сумеет обелить мою репутацию. Постой, а ты не собирался присоединиться к Энтину? – встрепенулась вдруг Эслин.
– Опомнилась… – Нэвлис не сдержал смешок. – Нет. Твое счастье, что у нас с ним все же идейные разногласия.
– Тогда ты будешь выступать на моей стороне, как обещал?
– Белочка, я выступаю только на своей стороне. В первую очередь, меня волнует судьба платины и Изысков. Если вы мне с этим поможете, я отплачу, как и обещал.
– Мы еще вернемся к этому разговору, – устало проговорила длиннокосая, роняя голову.
К телеге подошел Кам и поискал биение жизни у Маймы на шее. Заметив взгляд Лиса, шаман Звука пробормотал:
– Совсем как кукла. Пойду за ней.
– Сам кукла! Дырявая ты оленья шкура. Не трожь меня, не помогай! – взвизгнула Майма, не открывая глаз, и в ту же секунду расслабилась и развалилась.
Кам гневно раздул ноздри, но спокойно отметил:
– Ей лучше, – затем добавил в сторону. – И почему для таких помощь – это непременно унижение?
– Потому что так и есть, – отозвался Нэвлис. – Ждать от других помощи – это признать свое поражение.
– А по мне, так это усиление друг друга, – возразила Эслин, прижимаясь к пышущей жаром Майме. – Не только отдавать в мир, но и брать. И помощь тоже.
– О, ты знаешь толк в том, как ездить на чужой шее, верно? – язвительно уточнил Нэвлис. Не то, чтобы ему непременно хотелось уколоть союзницу. Просто не видел повода сдерживать усталость с раздражением, и заодно проверял, как она ответит.
– Я не отказываюсь от подарков Небесной матери и всегда плачу за них. Мы все за все платим, просто всегда по-разному, – тихо ответила Эслин.
Нэвлису и самому надоело беседовать, язык еле ворочался, и все же любопытство взяло верх.
– Ты одновременно веруешь и в Нити, и в Родителей?
– Ну кто-то ведь держит концы основы и следит, чтобы Нити не путались, – прозвучало в ответ.
Нэвлис рухнул на свое место и глянул напоследок на Сармика. Тот лежал в стороне и с кем-то ругался, бормотал и тихо хохотал. Нэвлис ощутил, что от этого у него мороз пробегает по коже и четко понял предка Тортура, запретившего иные верования. Не удивительно, если после доклада городничего Трисориса о пожарах и псах король и сам обратит пристальное внимание на шаманов. Кому нужно это буйное оружие, которое стреляет куда и когда захочет?
Словно в ответ на эту мысль из кустов донесся нечеловеческий смешок, похожий на клекот птицы. Нэвлис вздрогнул, но проверять не стал и провалился наконец в сон, решив, что если в Нижнем мире ему дадут поспать, то он не против туда отправиться.
Глава 24. Два принятия
Верхний мир
Горы, как плотный бугристый доспех из ракушек, наросли на севере и юге королевства Ангардас. Центральную его часть занимала равнина, сдобренная солнечными лесами, легкомысленными речками и полями с рыхлой почвой. Селений земледельцев здесь становилось все больше, поэтому путникам приходилось смещаться на восток, все дальше от обжитого Любимого моря, ближе к нехоженым угрюмым лесам с потрескавшейся землей и сухой травой.
Скрываться от чужих глаз пришлось не всем. Под Трисорисом Дархан вместе с Эслин, Маймой и Сармиком отделились от остальных. Шаманка так нахально возникла возле Иошимы почти под руку с Эслин, что министр просто не смог обделить ее вниманием. Теперь портреты обеих женщин красовались на столбах, а вознаграждение за их поимку выросло. Кроме того, слухи о пламенной ведьме покатились впереди компании. Майма, утопая в глубоком капюшоне своей накидки, слушала их с широкой улыбкой. Сармик явно скучал в дороге, и боязливые визиты в мелкие села не поднимали ему настроения.
Перед тем как разъехаться, Нэвлис с обреченным вздохом попросил друга либо оставить Эслин, либо найти Траву и как-то договориться по поводу долга. Дар пообещал ему решить вопрос миром, но сам в благополучный исход дела не верил. Пока Смех не напоминал ему о душах и сносно себя вел, он посвятил все мысли Эслин. Больше недели, что они провели в пути, он засыпал и просыпался с чувством легкости и спокойствия, ощущая свою руку на ее руке. Не хотелось думать и тратить силы на подозрение и сопротивление. Они всерьез обсуждали пустяковые темы, искали смысл в узорах пыли на дороге и стрекоте светлячков, глупо шутили и хохотали от своих выдумок, словно на свет летнего солнца выглянули из темниц тела их детские желания. Эслин распустила косу, и река ее волос посерела от пыли и наполнилась мелким сором, но Дару так даже нравилось. Он погружался пальцами в тяжелый каштановый водопад и задумчиво перебирал прядки, а она принимала его прикосновения, его проявления беспечности, его самого.
Вдруг оказалось, что можно что-то делать для другого человека и не ждать в ответ взаимности. И это тоже была честная сделка, потому что дающий сам получал удовольствие от своего проявления доброты, и это служило ему соразмерной платой. Ее сонная улыбка, ее восхищение ароматным венком из полевых трав, которые сами собой шли ему в руки и складывались в слова гимна ее красоте. Больше всех активничал Вьюнок, попадаясь на глаза и цепляясь за все, что предназначалось Эслин, но Дар с ним и не спорил. Корни негодника невероятно быстро и глубоко прорастали в землю, зато в руках опытного травника служили и лекарством, и ядом. И это очень напоминало ему о влиянии сатри на его собственную душу. Он даже не отрицал своей влюбленности, но хотел пить чувства здесь и сейчас, не думая о ее взаимности и их будущем.
Эслин тоже чувствовала себя неплохо. Днем, когда их кони сближались, он слышал, как она напевала себе под нос о том, что видела впереди. А вечером ее вытянутая беспокойная тень кружила вокруг костра в танце под задорную песню Маймы. Шаманка тоже пела звонким и сильным голосом, вскрикивая и хлопая в такт. Дар не разговаривал с ней без нужды, но стал неплохо относиться из-за того, что она проявляла благосклонность к Эслин. А еще, когда шаманка восстановилась после неудачного камлания в Трисорсе, то стала посматривать на него с любопытством, охотнее заводить разговор. Дар не хотел думать о том, какие события в мире духов повлияли на ее отношение. Волноваться все же нужно было о Сармике.