Чтение онлайн

— Давно он стал вегетарианцем? — спрашиваем мы у девушек.

— Он говорит, что консультировался у многих видных докторов, и они считают, что животные жиры вредны для организма.

— Ну, или чаще консультировался у продавцов в мясных лавках, ломящих цену на свои продукты, — смеемся мы.

— Ладно, хватит шуток, поехали на аэродром!

Дорога, ведущая к летному полю, сильно разбита — повсюду глубокие выбоины, разбросанные булыжники и тучи пыли. В округе ни души, хотя фронт совсем близко. Мы проезжаем мимо оливковых деревьев, с которых недавно собрали урожай. Под деревьями на высохшей земле веером рассыпана еще свежая зеленая листва. На обочине одиноко растет виноград с сочными спелыми ягодами. Постепенно нам становится грустно... Только высокое синее небо, являющееся для нас, летчиков, обителью, своей красотой и безмятежностью подавляет это чувство. На этом участке фронта пока относительно спокойно — и очень холодно. Трудно понять, где проходит линия фронта. Ведь даже солдаты, днем защищающие в окопах город, на ночь расходятся по домам.

Вскоре появляются самолеты, аккуратно расставленные на летном поле, и мы снова чувствуем прилив бодрости. На краю поля — белая вышка руководителя полетами. Похоже, что ее специально выкрасили в яркий цвет, чтобы враг не ошибся в выборе цели. Мы еще не доехали до аэродрома, а издали уже видны знакомые лица наших друзей-однокурсников. Вон Фернандо Клаудин: его ни с кем не перепутаешь — он высокий, словно небоскреб. Защитные очки Фернандо задрал на лоб, и от этого его голова на тонкой и длинной шее стала еще круглее. А его зеленые и вечно смеющиеся глаза недоверчиво смотрят на нас, словно не веря в то, что это действительно мы.

— Неужели это вы?! Кто к нам пожаловал! — кричит он.

Мы крепко обнимаемся. В это время появляются и другие ребята: Хосе Браво со своей неизменной улыбкой, коренастый Хосе Руис, Антонио Ариас с разбитым и намазанным йодом носом, Рамон Гандиа с глазами навыкате, Рамон Хименес Мараньон, который еще на курсах получил прозвище «бархатные глазки». Последним выходит капитан Мануэль Агирре, командир эскадрильи. У него сильные руки, мощная грудь и суровый пронизывающий взгляд, словно у римского гладиатора. Он один из немногих старых пилотов, который участвует в этой войне. Командир делает пренебрежительный жест и бросает на нас свой взгляд, словно хищное животное, высматривающее свою жертву. Мы показываем единственный имеющийся у нас документ.

Беседа начинается с тонких издевок капитана, вызывающих смех у всех остальных, но только не у нас. В его голосе слышится высокомерие, что традиционно для офицеров старой школы. Капитан обращается с нами, словно с юнцами, возгордившимися тем, что стали летчиками, и осмелившимися ради забавы проникнуть в отряд героев. Положение для нас не из приятных! Можно подумать, что те, кто сейчас потешается над нами, сами за месяц стали воздушными асами. Ничуть. За короткое время существования эскадрилья добилась немногого. Только на днях в произошедшем под Сарагосой бою с итальянскими истребителями Фернандо Клаудин и Сарауса сбили по одному «Фиату». Некоторые из наших машин получили множество пробоин, а сейчас местами они походят на решето. Из этого же боя не вернулся сержант Эмилио Эррера. Его отец — известный испанский летчик подполковник Д. Эмилио Эррера Линарес — приехал за останками сына, чтобы похоронить его в фамильном склепе.

Проходят несколько скучных дней, а мы так и не попробовали подняться в воздух. От этого вынужденного безделья мы устаем еще больше, чем от полетов! Однажды вечером, возвращаясь с аэродрома, на площади с заброшенным фонтаном мы встречаем прегонеро — глашатая поселка. Его типичный старинный арагонский костюм вызывает смех и удивление. В промежутках между гулкими ударами в свой барабан он выкрикивает сильным баритоном последние известия из местного муниципалитета и комитета анархистской федерации.

Хосе Мария Браво, свесившись с балкона, начинает подражать глашатаю, перевирая известия и вызывая наш дружный смех и раздражение прегонеро. В открытое окно проникает сырой ночной воздух. Часы замерли, остановились, показывая одно и то же время. Их забыли завести. Но судя по тому, что начинает сереть, скоро наступит утро. Сон не идет ко мне, и я начинаю разглядывать пятна на стенах комнаты. Они приобретают в моих глазах причудливые очертания, которых я раньше не замечал. Вдруг Сарауса открывает свои большие глаза, садится и снова опускается на твердую подушку, издавая не то храп, не то протяжный вздох. У Фернандеса, по прозвищу Пионер, вздрагивает нижняя губа. Я пристально смотрю на него, и в этот момент он просыпается.

— Какого дьявола ты уставился на меня и не спишь? — шепотом спрашивает он меня.

— Что-то не спится, совсем не могу уснуть...

— Хочешь, что-то покажу тебе?

— Сейчас?

— Да! Только одевайся побыстрее и не шуми!

По узкой лестнице мы босиком и на цыпочках поднимаемся к кладовой. Идем мы на ощупь, пачкая пальцы о побелку на стенах. С трудом открываем тяжелую железную дверь, входим в кладовку. Там расставлены мешки с луком и другими овощами, а в углу хранится зерно. Фернандес разгребает гору ячменя, вытаскивает что-то и передает мне. Это тяжелый предмет, но в темноте я не могу разобрать, что он мне дал.

— Это же окорока! — шепчет он мне в самое ухо.

Я внимательно всматриваюсь в окорок, который держу в грязной от побелки руке, и, убедившись в том, что Фернандес говорит правду, достаю из кучи еще один.

— Ну что ж, на сегодня нам хватит! — говорю я.

Мы хватаем наше «сокровище» и возвращаемся в казарму (где многие уже проснулись), и прячем нашу добычу в обмундировании.

— Что будем делать с ними?

— Как что? Разделим на всю эскадрилью, всем ребятам хватит!

Так со спокойной душой мы возвращаемся в кровати и мирно засыпаем.

ВЕГЕТАРИАНЕЦ СБИВАЕТ «ФИАТ»

В этот утренний час, когда сон особенно сладок, влажная серая земля освобождается от тумана. Именно в этот час мы на трех «Фордах» отправляемся на летное поле. В машинах мы сидим друг напротив друга, нахмурившись, еще не успев отойти ото сна, но удары на ухабах и кочках постепенно выбивают из нас последние остатки сонливости, заставляя нас размышлять о предстоящих полетах. Издали по выхлопам

пламени и шлейфам дыма мы различаем силуэты самолетов, которые механики готовят к нашему прибытию. Автомобили направляются по летному полю, и возле каждого самолета высаживается летчик. Меня высаживают на самом краю поля, у самой взлетно-посадочной полосы. Отсюда виден самолет, который волею судьбы выпало пилотировать именно мне. С осторожностью новичка я подхожу к механикам, обслуживающим мой самолет, и приветствую их. Легким кивком головы они отвечают мне и продолжают заниматься своим делом. Я не спеша застегиваю лямки парашюта. Мне понятно их пренебрежение — ведь механики всегда предпочитают опытных летчиков, бережнее обращающихся с техникой. Капитан Агирре садится в свой автомобиль и начинает объезд, давая последние распоряжения.

По мере того как восходящее солнце поглощает ночные тени и силуэты, а все вокруг становится все более осязаемым, передо мной появляется то, что вскоре станет моим боевым товарищем, моим самолетом. Я прихожу в полное уныние. Передо мной древний, невзрачный самолет. Кажется, что его фюзеляж только и состоит из заплаток желтого, зеленого и черного цвета, скрывающих за собой его первоначальный цвет. Запустив двигатель, я с горестью наблюдаю, как он тяжело постукивает, словно просит пощады.

Мы застегиваем молнии на летных комбинезонах, поправляем обмундирование, протираем стекла и садимся по кабинам. В этот раз мы летим на разведку. Запущенная сигнальная ракета заставляет наши сердца встрепенуться, пульс учащается, и мы в порядке построения патрульных звеньев начинаем взлет. Я взлетаю пятым, после Мараньона. В поднятой самолетами пыли нетрудно сбиться с курса, но постепенно земля отдаляется все дальше и дальше, и появляется плоскогорье, окруженное холмами, среди которых несет свои быстрые воды река Эбро. Не теряя из виду ориентир, я пытаюсь догнать своих и занять место в общем построении. Ручку управления сектором газа я жму до отказа, но мотор начинает захлебываться и, издавая тяжелые вздохи, испускает клубы черного дыма. По спине пробегает противная холодная дрожь, мешающая быстро принять решение. А вдали видны восемь машин, которые постепенно сливаются в единую точку, образуя строй. Это самолеты Клаудина, Браво, Ариаса, Мараньона, Вилькина, Вилателы и Фернандеса.

Внизу — только вершины серых невысоких гор и петляющее русло реки. Местность неизвестная, без заметных ориентиров, лишь совсем недалеко за грядой гор виден рваный белый мазок дыма из трубы бегущего паровоза. Вдруг меня посещает чувство полного одиночества и обреченности: словно я оказался совсем один, окруженный океанским простором, из которого нет выхода. Малейшая ошибка может привести к непоправимому. Сбрасывая газ, я пытаюсь выйти на оптимальный режим, который позволит мне провести больше времени в воздухе. Мотор успокаивается, дым больше не валит из него столбом, а его ход становится более плавным и умиротворенным. Я медленно поворачиваю, беру обратный курс и, не отдаляясь от реки, пытаюсь найти выход из сложившейся ситуации.