Чтение онлайн

Пламя горящего самолета Франсиско Гальярдо мелькнуло в темных провалах облаков, куда мы, оставшиеся три самолета эскадрильи, направляемся, чтобы избежать прямой атаки. Гильярдо не выбрасывается с парашютом... Мы делаем глубокие развороты и выходим из свинцовых облаков. «Мессершмитты» побоялись нырнуть за нами в облака и теперь поджидают нас со всех сторон. Их много, но летчики других наших эскадрилий уже заметили пламя горящего самолета и ввязываются в бой. Наверху, куда мы направляем тупые носы своих «москас», уже горят два «мессера»; нам удается поджечь еще один, и он падает, освещая пламенем морщинистые верхушки тяжелых облаков.

На аэродром Вендреля мы возвращаемся поздно. Столбик белого дыма, который указывает направление ветра, поднимается строго вверх, все замерло. В бою вражеские пули срезали Пальаресу два пальца; Хосе М. Апариси возвращается на землю с пулей в ягодице. Превозмогая боль, оба они благополучно посадили свои машины. Почти все самолеты с пробоинами на фюзеляже и крыльях. Мой самолет похож на решето, одна пуля попала даже в винт.

— Пако... мы проигрываем войну! — говорит мне Мартинес, отрывая взгляд от бумаги, на которой он пишет семьям погибших воинов. Я знаю об этом лучше него, но молчу, дружески похлопывая по плечу, чтобы как-то приободрить, — и оставляю его наедине

с его нелегкой работой. Механики сидят на фюзеляже самолета, ожидая те машины, которые уже никогда не вернутся. Звонит телефон. Сарауса движением пальца подзывает меня:

— Подойди, тебе звонят из эскадры!

Я подхожу и с боязнью беру трубку. Со мной хочет говорить команданте Хименес.

— Слушаю! Что случилось?

Команданте винит меня за то, что произошло в воздухе.

— Товарищ команданте, чтобы обвинять, нужно видеть вещи своими глазами.

Я вешаю трубку, не дожидаясь ответа, и, возмущенный, выхожу на улицу, чтобы подышать воздухом. Я смотрю на аэродром, и меня охватывает грусть. Теперь здесь не слышны шутки, нет пальбы Сараусы. Царит гробовая тишина, как перед ураганом.

В ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЗОНЕ

Заканчивается 1938 год: самый кровавый и тяжелый из всех трех лет войны, принесший наибольшее число жертв. Первый выпуск курсов насчитывал около двухсот пилотов, сейчас можно по пальцам сосчитать оставшихся в живых, а война продолжается. 31 декабря 1938 года мы сопровождаем бомбардировщики, заодно проводя разведку и обстреливая вражеские окопы и дороги. «Чатос» несколько дней не летали к фронту, прикрывали отход иностранных добровольцев, — но сегодня мы летим вместе, осуществляя патрулирование. Впереди двадцати «москас» и тридцати «чатос» летит наше звено, три самолета — это все, что осталось от 6-й эскадрильи. Мы летим прямо. Облака находятся на высоте две тысячи пятьсот метров, и мы входим в них, чтобы нас не заметили внизу, но облака

похожи на рваные длинные покрывала, и с земли нас, несомненно, засекают.

Пролетая над горами Прадеса, мы лицом к лицу сталкиваемся с вражеским самолетом «Дорнье-17». Его пилот от испуга делает в воздухе полубочку, и на выходе самолет разламывается пополам. Летчик с парашютом не выбрасывается.

Мы продолжаем полет в направлении Лериды, как будто ничего не случилось. Недалеко от Арбеке зенитки врага образуют плотную завесу огня. Мы забираемся поглубже в молочную массу облаков, почти потеряв землю из вида. От эскадрильи Хосе Мора отделяются два «чатос» и начинают дуэль с зенитками, заставляя их замолчать. Дорога из Лериды в Хунеду черна от множества грузовиков и военных машин, которые спускаются по ней вниз, в долину. Туда мы и направляем наши самолеты. Все тридцать «чатос», как рой ос, набрасываются на моторизованную колонну противника. На дороге бушуют огненные вихри. В небе «москас» образуют стальное кольцо, обеспечивая прикрытие «чатос», пока они не закончат свою работу, израсходовав все боеприпасы.

На траверзе Борхас-Бланкас все самолеты собираются для возвращения. Над Винаиксом же мы обнаруживаем одинокий самолет, делающий развороты. Мы, как передовой патруль, бросаемся на разведку. Кто это: враг или наш? Оказывается, это «чатос» команданте Хименеса. Я горд за своего командира, который встречает своих летчиков в воздухе над линией вражеского огня.

Январь 1939 года. Треск мотоциклетного мотора врывается в тишину холодного вечера. Мотоциклист привозит срочный приказ для меня — о передаче командования эскадрильей своему заместителю

Франсиско Ортеге; такой же приказ получает Франсиско Тарасона, и мы вместе выезжаем в Барселону.

Нас принимает подполковник Арсега. На следующий день на рассвете вдвоем вылетаем на учебной авиетке в Центральную зону — нам предоставлен месяц отдыха. Над спокойными водами Средиземного моря медленно движется маленькая тень нашего легкого аппарата. Высота — пять-шесть метров, горючего только чтобы долететь до Валенсии, и ни капли больше. На траверзе Кастельон-де-ла-Плана перед нами встают высокие борта фашистских кораблей. Наш самолетик, как ни в чем не бывало, у самой поверхности воды направляется между носом одного корабля и кормой другого. С мостика одного из них нам подают сигналы флажками, но видимость плохая, и противник различает лишь очертания нашей машины. Мы продолжаем путь по прямой между кораблями затаив дыхание, ожидая выстрелов, — но их нет. Наконец за хвостом нашего самолета пропадают силуэты ночных «морских привидений», и мы приближаемся к Валенсии, которая встречает нас сильным зенитным огнем. Пули зенитных пулеметов проносятся прямо перед нашими защитными очками. Чтобы уйти от зениток, мы снижаемся, пока от работающего винта не начинает вихриться пыль на земле.

Приземлившись в Лирии, мы испытываем неловкость и стыд — мы в отпуск, а товарищи продолжают воевать. Немного успокаивает нас то, что, как сказал подполковник Арсега, ожидается прибытие большого количества новых современных самолетов, и они хотят сформировать новые группы истребителей и бомбардировщиков. Из Лирии мы выезжаем в Кампорроблес, где находится наземный персонал нашей прежней эскадрильи. Здесь в дружеской, товарищеской обстановке боль расставания с боевыми друзьями по 6-й эскадрилье притупляется. Среди друзей мы скоро забываем о фронте, однако новость о наступлении врага в Каталонии нас расстраивает. Вскоре по приказу подполковника Арсеги нас собирают в Альбасете, в поместье Лос-Льянос. Здесь Тарасона, Вилатела, Конеса и другие летчики — нам предстоит снова отправиться на Каталонский фронт. На площадке лестницы из белого мрамора, которая ведет в комнаты штаба, служившие раньше спальнями бывшим хозяевам, мы сталкиваемся с команданте Антонио Камачо Бенитесом и уступаем ему дорогу, отдавая воинское приветствие. Команданте быстро спускается по лестнице, не замечая и не узнавая нас. Естественно, что многие из высшего авиационного командования не знают в лицо тех, кто постоянно сражается на фронте. Однако спустившись немного, он останавливается, поднимается на несколько ступенек и спрашивает нас:

— Как вас зовут?

Мы представляемся.

— К какой партии принадлежите?

— К коммунистической!

— Хорошо, хорошо!..

Он уходит, не сказав больше ни слова.

В поместье Лос-Льянос ничего не изменилось с тех пор, как я служил здесь солдатом. Чучела зайцев и головы оленей своими искусственными глазами-пуговками по-прежнему безучастно взирают на все, что происходит вокруг, и только общая атмосфера стала более нервной, напряженной.

Мы выезжаем в Валенсию на автомобилях, самолеты зарезервированы для высшего командования. Положение в Валенсии очень тяжелое, до нас никому нет дела; уже стало известно, что в Каталонии враг захватил ее столицу — Барселону. Сопротивление наших наземных частей почти сломлено, но дорога к границе пока свободна. Повсюду видны признаки беспорядка и деморализации. Притаившаяся до поры до времени «пятая колонна» начинает поднимать голову и с каждым часом наглеет все больше и больше.

Несколько транспортных и учебных самолетов на аэродроме Манисес находятся под усиленной охраной, с них сняли даже винты, чтобы никто не смог ими завладеть. С нами никто не хочет даже разговаривать. К счастью, мы встречаем Рохелио Санса Гандиа, пилота нашего выпуска, который летает на старом трехмоторном «Юнкерсе» — это единственный самолет, с которого пока еще не сняли винты. С ним мы договариваемся о вылете в Каталонию. Нас восемь летчиков и один комиссар.

Вечером начинают выть сирены, люди разбегаются по убежищам, но мы не поддаемся панике — похоже, что это ложная тревога. Ночью мы выдвигаемся на аэродром Манисес. Санс предъявляет сержанту — начальнику охраны пропуск, и нас пропускают за ограду. Торопясь, мы заходим в ангар, забираемся в самолет и запускаем двигатели, чтобы прогреть их. Через несколько минут мы уже выруливаем для взлета. Самолет еще бежит по взлетной полосе, когда раздаются выстрелы в нашу сторону — понятно, что поднялась тревога. Однако через мгновение мы взлетаем и скрываемся в низких серых облаках. Выстрелы стихают — слышен лишь рокот моторов. Внизу два моря: одно — из облаков, другое — из воды. Впереди — темный, тревожный горизонт. Мы долго летим в открытое море, потом меняем курс на северо-запад и летим до Барселоны, которая вся залита огнями. Затем мы поворачиваем на север. Нас не беспокоит ни вражеская авиация, ни зенитки. Через некоторое время солнце прогоняет облака на восток, туман, покрывающий

дороги, становится прозрачным, и мы видим, что они забиты машинами, военной техникой и повозками с лошадьми — все движутся в том же направлении, что и мы: на север, к границе.

Аэродром Фигерас только что подвергся бомбардировке. Стелющийся по земле дым от еще горящих самолетов указывает нам направление ветра. Мы приземляемся... Некоторые самолеты горят, три изувеченные «Катюши» валяются на самом краю летного поля. Два латаных-перелатаных «москас» несут дежурство. Снова звучит сигнал тревоги, и они поднимаются в воздух, — а мы бежим в траншею. Здесь находятся другие летчики, которые залезли сюда во время предыдущей бомбардировки и еще не успели выбраться наружу. Мы обнимаемся, а в это время появляются «Хейнкели», которые сбрасывают бомбы на расположенный рядом населенный пункт, переполненный машинами и людьми. Много убитых и раненых. О мертвых никто не заботится, а раненых негде положить...