Чтение онлайн

— Человечишка! Кто осмелился дать древнюю печать тому, кого я пометил на смерть?!

Тихон задрожал, словно осиновый лист на ветру, колени подкосились, и он рухнул на землю, склоняя голову так низко, что казалось, она дотронется до самой почвы.

— Не губи меня, владыка! — его голос дрожал, едва сдерживая слёзы и страх, слова с трудом выходили наружу. — Истинно говорю, не я это сделал!

— Кто же тогда?! — хозяин леса рычал, и его тень как могильное покрывало накрыла бедного послушника.

— Не знаю, владыка… — с горечью произнёс Тихон, чувствуя, как ледяной холод поднимается вверх по позвоночнику. — Но точно не я. И никто из нашей деревни.

Он лежал на земле, боясь даже шевельнуться, боясь смотреть в глаза лесному чудовищу. В голове крутилась одна мольба: «Пусть поверит… пусть поверит…»

Леший молчал, наступила тяжёлая тишина, которая давила, словно огромный камень на грудь. Наконец, чуть смягчив голос, но все же глубоко грозный, произнёс:

— Посмотри мне в глаза, человечишка.

Тихон почувствовал, как сердце будто на мгновение остановилось. Он с трудом поднял голову и встретил взгляд Лешего.

Глаза хозяина леса — огненные, проникновенные, наполненные древней силой — вонзились в него. Кажется, что они проникли в глубины его разума, рассеивая попытки скрыть правду, выискивая малейшую ложь или сомнение.

Моменты растянулись в непостижимую вечность. Тихон не дернулся, не моргнул, не смел даже дышать.

Наконец, Леший вымолвил:

— Вижу, что ты не лжёшь.

Тихон едва подавил облегчённый вздох.

Леший помолчал ещё мгновение, а затем добавил более спокойно, но с сохранением своей власти:

— Заберите тело с озера. Душа в нём есть, но пуста. Он будет жить с вами — в вашей деревне.

Не успев осмыслить услышанное, Тихон увидел, как Леший словно растворяется в лесной тьме — не исчезает, не уходит, а постепенно становится одним целым с деревьями, ветвями и шепотом листвы. Там, где ещё недавно стояло ужасающее существо, теперь не осталось и тени.

Тихон остался один на тропе.

Несколько долгих секунд он просто сидел, не веря, что жив остался. Затем медленно поднялся, при этом руки дрожали, а колени подкашивались, но внутри возникало слабое, но пробуждающееся чувство — надежда.

— Он не разгневался… — тихо пробормотал он. — Не разгневался…

Не теряя ни мгновения, он бросился в путь обратно, сердце гремело в ушах, а в голове звучало одно: «Тело у озера… душа пуста… будет жить…»

Он знал лишь одно: кто-то из тех обречённых детей выжил.

Теперь ему оставалось только донести весть в деревню — странную, страшную, но вместе с тем дающую надежду на что-то новое, на жизнь.

Лес с уважением расступался перед ним, а в самой глубине теней всё ещё слышался едва различимый шёпот — то ли ветра, то ли самого леса:

«Будет жить…»

Тихон добежал до избы Марфы едва живой. Грудь ходила ходуном, волосы слиплись от пота, а в глазах ещё дрожал отблеск пережитого ужаса. Он ввалился в огород, где Марфа, согнувшись в три погибели, ковырялась в грядках, выдёргивая сорняки.

— Тихон? — она выпрямилась, прищурилась от солнца и всплеснула руками. — Чего случилось? На тебе лица нет!

Он остановился в двух шагах, упёрся ладонями в колени, пытаясь отдышаться. Слова рвались наружу, но застревали в пересохшем горле. Наконец, с хрипом выдохнув, он выпрямился и уставился на неё выпученными глазами:

— Ты что за амулет ему всучила, старая? Где ты его взяла?

Марфа замерла. Морщины на её лице будто углубились, стали резче. Она медленно опустила руки, стряхнула землю с пальцев.

— Ты о чём, Тихон? — голос её звучал ровно, но в нём проскользнула настороженность.

— Амулет, который ты парню дала! — Тихон шагнул ближе, сжал кулаки. — Откуда он у тебя? Говори!

Его голос дрожал не от усталости — от ярости. В памяти ещё стояли перед глазами огненные глаза Лешего, его тень, накрывшая Тихона, как саван.«Кто посмел дать древнюю печать помеченному мной на смерть?»— гремел в ушах его голос.

Марфа молчала. Взгляд её скользнул в сторону, будто искала опору среди грядок, среди кустов смородины, среди старых плетёных корзин у стены избы.

— Не помню… — наконец ответила она тихо, почти шёпотом.

— Врёшь! — зло выдохнул Тихон. Его пальцы дрожали, но он сжал их крепче, пытаясь унять дрожь. — Так и хочешь, видимо, чтобы мы все служили вечно!

Он говорил быстро, сбивчиво, вываливая на неё всё: как шёл к трём дубам, как разложил подношения, как вдруг явился Леший — огромный, страшный, сотканный из корней и тьмы. Как его голос прогремел на весь лес, как он требовал ответа. Как в конце концов велел забрать тело от озера — потому что душа в нём, но пуста.

Марфа слушала молча. Ни разу не перебила, не вздрогнула, не всплеснула руками, как делала обычно. Только глаза её, до этого тусклые и спокойные, теперь блестели — то ли от слёз, то ли от внутреннего огня, который разгорался в ней.

Когда Тихон замолчал, тяжело дыша, она медленно подняла голову.

— Ну хоть один жив остался… — произнесла она, и в голосе её не было радости — только усталая покорность.

— Дура! — рявкнул Тихон, и его плечи опустились. Вся ярость вдруг вышла, оставив лишь пустоту. — Какая это жизнь, без души…

Он махнул рукой, развернулся и пошёл прочь. Ноги его были ватными, шаги — тяжёлыми, будто он тащил на себе весь груз леса, весь гнев Лешего, всю безысходность, которая теперь лежала на деревне.

Марфа осталась одна.

Она медленно опустилась на край грядки, провела ладонью по влажной земле. Пальцы её дрожали — едва заметно, но дрожали. Она смотрела вслед Тихону, пока он не скрылся за поворотом, а потом подняла глаза к небу.

Там, среди ветвей, что-то шевельнулось. Тень. Или птица. Или…