Чтение онлайн

Она не додумала. Просто вздохнула, снова склонилась к грядкам и продолжила выдёргивать сорняки — медленно, методично, будто это было единственное, что удерживало её в реальности.

В уютной избе Марфы царила особенная тишина — не гнетущая, не мёртвая, а уставшая, словно сам дом осознавал: в нём живёт не человек, а лишь его тень.

У окна на грубо сколоченной лавке сидел он — молодой парень. Высокий и стройный, с правильными, почти идеальными чертами лица. Когда-то, наверное, он был красив — нежной, природной красотой, присущей только молодости и жизни. Но теперь его красота казалась застывшей, как сухой цветок, аккуратно зажатый между страницами давно забытой книги: внешность сохранилась, но жизнь ушла, оставив лишь форму.

Марфа смотрела на него, и сердце её сжималось от боли и сожаления.

Он был симпатичен, это она поняла ещё с первого дня, когда встретила их на дороге в деревню. Молодой человек лет двадцати пяти, может, чуть старше. Но глаза его были безжизненными, пустыми — как два глубоких озера, в которых не отражаются ни солнце, ни облака, ни даже мерцающие звёзды ночи.

Он не говорил. Совсем. Ни единого слова, ни звука — лишь изредка, во сне, ломано стонал, но тут же застывал, словно боялся быть услышанным.

Улыбка на его лице не появлялась. Никогда. Даже тогда, когда Марфа приносила ему мёд — его очевидную слабость и радость — лицо оставалось неподвижным, словно вырезанным из камня.

Он не реагировал ни на её вопросы, ни на ласку, ни даже на громкие звуки снаружи. Просто был — как неприметный предмет, часть интерьера, тень, случайно упавшая в угол комнаты.

Кормить его приходилось как младенца — ложкой и медленно. Марфа аккуратно и с заботой подносила еду к губам, и он открывал рот, не проявляя никакой воли или желания. Он просто жил — механически, без мысли и сознания.

Но иногда…

Иногда происходило нечто иное.

Когда Марфа случайно задевала балалайку у печи, или брала её в руки, чтобы наиграть тихую, нежную мелодию, глаза парня менялись.

Он начинал словно просыпаться.

Медленно, будто из долгого сна, поворачивал голову в сторону звучания. Взгляд его становился сфокусированным, будто точно видящим струны инструмента. Рука тихо поднималась, пальцы касались струн, игра начиналась робко, затем становилась увереннее.

На лице появлялась тень — не улыбка, нет. Но что-то человеческое: хмурое сосредоточение, почти боль, давно забытая эмоция.

В глазах вспыхивало нечто — не память и не узнавание, но отголосок давно забытого чувства.

Марфа не знала, но в такие моменты в его голове мелькали образы.

Темноволосый молодой парень — крепкий, широкоплечий, с искренней улыбкой, на уголках которой собирались морщинки. Он смеялся, хлопал кого-то по плечу, пытался сказать что-то — но слова ускользали, оставляя лишь отзвук: «…всё будет хорошо…»

Девушка с розовыми, переливающимися в солнечном свете волосами, словно лепестки нежного цветка. Она тоже улыбалась, наклонялась, шептала что-то — но её голос тонул в шелесте ветра, уносимый в никуда. Он пытался прислушаться, но слышал лишь: «…я здесь…»

Парень со светлыми колючими волосами, спокойный и уверенный взгляд. Он обнимал хрупкую темноволосую девушку, и оба смотрели на него с теплом и нежностью. Их губы шевелились, словно хотели сказать что-то важное, но он не мог услышать ни звука.

Они все улыбались ему.

И в эти мгновения его охватывало тихое, щемящее чувство тоски — не острая боль или разрывающее сердце горе, а мягкая, похожая на дождь за окном, наполненная нежной грустью по утраченной части себя, по забытой жизни, которую он когда-то имел.

Марфа наблюдала за ним с горечью и жалостью.

— Горемычный мой… — шептала она, её голос дрожал от боли, смешанной с любовью и безысходностью.

Она знала: его уже не вылечить. Его душа, если и не ушла совсем, то спряталась глубоко внутри — надежно скрытая, недоступная даже для самой сильной любви и заботы.

Марфа пыталась говорить с ним, рассказывала о деревне, о лесах, о смене дня и ночи, но он не реагировал. Пела для него — и он слушал, но не слышал.

Она брала его руку — ладонь была теплой и живой, но ответа в ней не было. Она могла держать её часами, но ответного сжатия не дождалась.

В избе витали запахи дымка, сушёных трав, свежего хлеба. На столе стояла миска с сочными ягодами, на лавке — вышитое полотенце, на стенах — иконы. Всё выглядело уютно, по-домашнему — но в этом уюте жила пустота.

Парень у окна был теперь незримой частью этой тишины — не враг, не бремя, а живое напоминание о том, что мир может быть жесток; что лес не отпускает своих; что порой человек живёт, но теряет всё то, что делало его собой.

Марфа знала: он будет жить. Есть, дышать, спать. Но никогда не вернётся к жизни прежней.

И от осознания этого ей становилось больнее, чем от любого другого горя.

Она подошла, осторожно коснулась его плеча.

— Пойдём, — тихо сказала она, хотя знала, что он не ответит. — Покормим тебя.

Он послушно встал, послушно сел за стол, послушно открыл рот, когда Марфа поднесла ложку к губам.

А за окном, в глубине леса, где-то далеко, что-то ждало.

Что-то, что когда-то было его душой.