Чтение онлайн

О второй сестре отца — Серафиме Михайловне — Тёте Сане, можно сказать только, что она, в отличие от тёти Яси, не имела честолюбивых претензий, никогда не работала, всегда была домашней хозяйкой. но имела трезвый незаурядный ум. Она была тоже очень красивой, но в отличие от голубоглазой блондинки тёти Яси, тётя Сана была брюнеткой с карими глазами.

В юности она отбила жениха у своей подруги Полины, после чего та с горя уехала в Харьков и там примкнула к большевикам. Однажды, во время Гражданской войны, когда Харьков находился во власти белых, муж тёти Саны — дядя Миша был в этом городе по каким-то делам и на улице встретил свою бывшую невесту.

— Мишка, мы в подполье и буквально умираем с голоду, — сказала Полина.

Дядя Миша отдал ей все деньги, которые у него были при себе.

Позже, когда большевики взяли власть, дядя Миша с удивлением узнал свою брошенную невесту в Полине Жемчужиной — жене Молотова, ближайшего соратника Сталина.

Во время НЭП’а, дядя Миша, который был гравером, никак не мог получить разрешение на открытие своей собственной гравёрной мастерской. Тогда он решился написать Жемчужиной, и получил от неё письмо с разрешением на патент.

После наступления большевиков на НЭП’а дядя Миша бросил гравёрное дело и стал артистом-иллюзионистом. Как у него это получилось, я не знаю, но только когда в 1936 году проездом в Хабаровск мы с мамой останавливались у них с тётей Саной, в квартире уже жили голуби — реквизит его фокусов.

Дочь тёти Саны — Ляля была женой довольно успешного эстрадного артиста-иллюзиониста — Николая Быкова, работала его ассистенткой и вместе с ним гастролировала в стране и за границей.

О муже моей двоюродной сестры следует рассказать отдельно. Это был простой парень из рабочей семьи с Красной Пресни. В детстве и юности он ходил в клуб Краснопресненской текстильной фабрики, где посещал танцевальный кружок. В клубе и на улице они хорошо были знакомы и даже как будто дружили с Николаем Крючковым, ставшим впоследствии знаменитым киноартистом — символом мужчины-героя у советской молодёжи.

Учёба в танцевальной студии, на мой взгляд, спасла Коле Быкову жизнь: когда началась война и его призвали рядовым в армию, будущего мужа сестры не отправили в пехоту, где бы он, скорее всего, погиб, а направили в Армейский танцевальный ансамбль, где он и «протанцевал» всю войну.

Моя двоюродная сестра Ляля хорошо рисовала и до войны училась на скульптурном отделении Художественного института имени Сурикова. Но, когда началась война, большинство студентов и преподавателей забрали на фронт, институт как-то опустел, а главное, стало трудно работать с холодной глиной в не отапливаемых помещениях мастерских — нестерпимо стали болеть руки. В это время уехала в эвакуацию ассистентка дяди Миши, и он уговорил дочь временно бросить институт и занять место его ушедшей ассистентки.

На одном из сборных концертов перед самым окончанием войны они познакомились с Колей. У них начался роман, и они поженились. Для Коли это была хорошая партия — в ансамбле у него не было никаких перспектив. Ну, ещё два три года он протанцует… А что потом? Специальности у него не было, идти на «Трёхгорку» учеником к станку в его годы как-то не хотелось. А так он, краснопресненский уличный мальчишка из простой рабочей среды, входил в интеллигентную актёрскую семью.

Коля демобилизовался и ушёл из ансамбля, а дядя Миша стал готовить зятя для выступления в качестве актёра оригинального жанра. Коля оказался способным учеником. Занятия танцем развили в нём прекрасную координацию движений, и он быстро научился жонглировать булавами, кольцами и другими предметами, исполняя при этом чечётку. Зять освоил фокусы дяди Миши с голубями, кроликом и, конечно, с картами. И они стали выступать вместе. Ляля ассистировала им обоим.

Через какое-то время Ляля с Колей подготовили собственную программу, прошли квалификационную комиссию и стали выступать отдельно. А дядя Миша взял к себе свою старую ассистентку, которая работала с ним до Ляли.

Номер Коли и Ляли пользовался успехом, они участвовали в сборных концертах, выступали в клубах и на предприятиях, ездили на гастроли по стране и даже за рубеж. Помню, как Коля с восторгом рассказывал об их гастролях в Будапеште и Праге — в городах, где он когда-то выступал в конце войны со своим танцевальным ансамблем.

У молодой семьи появился свой круг интересных друзей и знакомых из актёрской среды.

Мне на всю жизнь запомнился случай, когда однажды у них в гостях я встретилась со знаменитым в то время иллюзионистом Диком Читашвили. Он, развлекая гостей, показывал некоторые свои фокусы. Я никак не могла понять, как это у него получается. Особенно меня поразило, когда он, достав из нагрудного кармана пиджака расчёску, взял мой большой палец и провёл по нему ниже ногтя обратной стороной этой расчёски. Появилась полоска крови, я вскликнула в испуге. Но Дик спокойно рукой вытер кровь. Никаких следов пореза на пальце не осталось. Он показал свою расчёску — она на вид была самой обыкновенной мужской расчёской и не имела никаких особенностей.

Что это было — технический фокус или сеанс гипноза, я не могу понять до сих пор.

У Ляли с Колей долго не было детей, и наконец, Ляля забеременела. Ребёнок родился преждевременно, менее чем шестимесячным и весил всего шестьсот с небольшим грамм. По существу это был ещё плод. В то время, более пятидесяти лет назад, когда у нас ещё не было современной аппаратуры, он был обречён. Но за дело взялась Раиса Михайловна: мальчика поместили в специальную камеру, тётя каждый день приезжала в роддом, давала руководящие указания, и ребёнка выходили. Назвали его Максимом.

Родовая травма не прошла бесследно — Максимка в развитии значительно отставал от сверстников. Он до конца своих дней так и научился завязывать шнурки, и Ляля всегда покупала ему или туфли-макасины, или ботинки на молнии. Учился Максимка тяжело. Но Ляля вошла в Родительский комитет, завязала добрые отношения с учителями, преподносила им подарки, и Максимка с грехом пополам окончил школу. Он получил Аттестат зрелости, хотя от выпускных экзаменов его освободили по состоянию здоровья.

Используя свои связи, Коле удалось устроить сына в цирковое училище, по окончании которого Максимка стал артистом разговорно-музыкального жанра — выступал с короткими рассказами, аккомпанируя себе на рояле. Музыке его учили с раннего детства. Я сама никогда не видела его выступлений, но родственники и знакомые говорили, что он на сцене смотрелся совсем не плохо.

В жизни Максимка был странен, у него были искажены понятия допустимого и возможного. Однажды Ляля уговорила меня взять его с собой на две недели в Гагру, куда мы с моим сыном-школьником поехали отдыхать по курсовке в Дом отдыха архитекторов. Большой частный дом, где мы обычно останавливались, принадлежал армянской семье. В нём, как всегда, было много отдыхающих, и отдельной комнаты Максиму не нашлось. Поэтому его разместили на открытой террасе.

Вместе с нами Максимка получил право входа на закрытый для посторонних пляж Дома отдыха. Вёл он себя там, как сейчас говорят, неадекватно. Однажды он вытер липкие после мороженного руки чужим, развешанным для сушки на перилах тента полотенцем. Заметив это, хозяева подняли шум, а он спокойно ответил, что это его полотенце, хотя его собственное полотенце было расстелено на лежаке.

Пару дней спустя, Максимка, ссылаясь на то, что он мой племянник, пытался одолжить у совсем незнакомых ему отдыхающих деньги. Хорошо, что я это заметила и вмешалась, потому что его долги, конечно, пришлось бы отдавать мне.

Каждый вечер Максимка уходил куда-то в город и возвращался очень поздно. У него завязался конфликт с местными ребятами, и они потом искали Максима — приходили к нашей хозяйке «качать права». Я не поняла, в чём было дело, но только разобрала, что Максим им продал джинсы фирмы «Левис», которые оказались то ли некачественными, то ли сильно поношенными. После этого Максим, опасаясь, что его побьют или даже прирежут, приходил домой «огородами» — через чужие участки.