Чтение онлайн

Антуан явно знает, что собирается сделать со мной Клиф, и грозился отговорить от этого Габриэля. Быть может, он желал спасти меня не от перерождения, а от реальной смерти. Может, ему единственному была не безразлична моя судьба. Но только толку-то вопрошать темноту! Графа нет среди скользящих вокруг костра фигур. Оставалась одна надежда, что он переговорил с индейцем в колледже, и тот внял просьбе. Надежды, одни лишь надежды и никакого понятия, что на самом деле происходит там, вокруг костра. Быть может, Каталина нарочно отослала меня с ребёнком прочь, потому что моё время ещё не пришло.

С пригорка прекрасно просматривалась дорога, пустая и тёмная. Никого больше не ждали. Все приглашённые уже выразили почтение вождю. Его самого не было видно, но вдруг длинные перья промелькнули промеж рассевшихся по парковке фигур, и Габриэль начал зычно вещать. Сначала на его слова поднялись дети, успевшие присесть на ограждение для машин. Затем вокруг вождя образовали плотный круг женщины, и только потом снялись с насиженных мест мужчины. Должно быть, Габриэль призывал к себе всех по очереди.

Я осталась сидеть под деревом, решив, что раз не было дано команды по-английски, меня не ждали. В любом случае тревожить сон малыша не хотелось. Диего забавно чмокал во сне губами. Я последовала совету Моники и прикрыла ему уши как раз вовремя. Будто по команде, парковку накрыло страшными стенаниями — плакальщицы из древних времён позавидовали бы такому гомону. Я сама вздрогнула, что говорить о стоявших подле вождя детях. Детский плач отчётливо слышался среди многоголосья воя, но Диего, к счастью, не проснулся, лишь громко причмокнул и тяжело вздохнул.

Плотное кольцо вокруг Габриэля поредело. Все разбрелись по парковке, продолжая издавать душераздирающие вопли. В общем гаме не слышалось мужского баса — наверное, мужчины молчали. Дети плакали. Совсем малышей матери усадили на колени, но вместо того, чтобы успокоить, продолжили орать прямо над их бедными головами. Я была рада предупреждению Моники, иначе бы, как в кино, бросилась прочь, подумав, что все обезумили. Хотя, куда бежать — единственный выход из парка — стоянка. Вниз к ручью ведут две длинные лестницы, и парк как бы находится в продолговатом каноэ.

Ноги уже начали ныть, но я боялась сменить позу. Поддавшись общему настрою, я сама невольно всхлипывала в голос. Или нос вновь наполнился океанской водой, от которой невозможно было избавиться. Вдруг все смолкли, будто выключили звук. Я вновь увидела Габриэля. Одинокий он стоял в стороне от костра. С поднятой рукой. И говорил громко, но ровно.

— Когда пришло время умереть…

Я вздрогнула. Моника подошла так незаметно, что её голос полился будто из ниоткуда.

— Когда пришло время умереть, — продолжила она монотонно, будто и не заметила моего испуга, — я нашёл место, где умереть. Велико же было моё удивление, когда всё пошло не так, как я думал. Всё шло не так. Милый дом, мне было грустно тебя покидать. И я пытался избегнуть смерти, посылая мой дух в далёкие края на север, юг, восток и запад. Но ничего не нашёл. Спасения от смерти нет.

Моника замолчала и, подтянув колени к груди, поёжилась. Ночь выдалась достаточно прохладной, и руки девушки покрылись мурашками.

— Что это? — спросила я, когда она оторвала взгляд от фигуры деда и взглянула на меня.

— Песня духа! А зачем и почему, не спрашивай. Дед говорит её, потому что так принято. Возможно её смысл немного другой. Я не знаю их языка. Даже между собой они говорят по-испански, только старомодно. Но так дед пересказал мне эту песню в детстве. Они прощаются со всеми умершими за год. Траур завершён. Можно веселиться. Он это как раз сейчас, должно быть, и говорит. Теперь дети будут играть, а мы готовить еду.

— А…

— Мужчины пойдут в баню, — опередила вопрос Моника, — поэтому нам надо убраться от ручья раньше, чем они начнут в него прыгать.

— Там же мелко!

— Ничего не поделаешь. Традиция! — расхохоталась Моника.

— Но мёртвые не потеют.

— Да как сказать, — вновь тихо рассмеялась Моника. — Белые становятся краснокожими. Хотя белые у нас редкие гости. Да, впрочем, они там больше для разговоров собираются, — сказала и махнула рукой.

— А мне что делать?

— Пока сиди здесь. Каталина не давала иных распоряжений.

Поправив на малыше одеяло, я проводила взглядом Монику и принялась разглядывать костёр. Мужчины собрались в одном конце площадки и держали на спине откуда-то взявшиеся палки — явно для разведения огня. И через мгновение начали спускаться по дальней лестнице, раскачиваясь в такт напеваемой односложной песенке. Старые женщины остались с детьми. Малыши заливались смехом, собравшись в кружок, и явно во что-то играли. Старшие где-то раздобыли палки и принялись метать их в небольшое кольцо, которое катали друг от друга вдоль парковки. Чья-то палка даже умудрялась пролететь кольцо насквозь, другие летали мимо или же падали на землю, поддев кольцо. Кто-то заплакал, получив палкой по ногам — все бегали, крутились, стараясь поймать кольцо, позабыв о всякой безопасности. Старухи не жалели побитых, будто вовсе и не замечали детских слёз. Женщины помоложе прошли мимо меня к ручью. В толпе у костра я не заметила традиционной одежды. Однако сейчас почти все мёртвые обнажились по пояс, а от талии до колен у них спускалась свитая из тростника юбка. Живые почти все оставались в одежде, и Каталина тоже не сняла рубище.

— Пойдём с нами.

Она осторожно приподняла ребёнка, и я с трудом встала. Из-за затёкших ног ступеньки показались нескончаемые. Наконец мы остановились подле расстеленных на земле тростниковых циновок, на которых сопели другие малыши. Я огляделась в поисках Моники. Она подкрутила джинсы и стояла подле воды, что-то вытаскивая на берег. Неужели рыбу! Но нет, это были какие-то кирпичи.

— Возьми корзинку.

Я машинально приняла из рук Каталины плоскую круглую корзину, в которой лежали три толстые тёмные кисти. Я помнила, что их делали из волокон какой-то луковицы, из-за чего они напоминают помазки для бритья.

— Ступай к Монике. Она объяснит, что делать.

Я осторожно раздвинула ветки и стала спускаться по камням на полусогнутых ногах к Монике, которая уже разложила вдоль воды тёмные кирпичики.

— Клади один на колени и смахивай песок, — бросила Моника, лишь мельком взглянув на меня.

Подле неё стояла девочка лет тринадцати, но дочь Каталины не посчитала нужным представить нас друг другу.

— Это и есть хлеб из желудей?

Моника кивнула, и я с трудом проглотила подкатившую к горлу жёлчь. Кисть с трудом смахивала с плотной подсохшей массы песок и явно не могла убрать его до последней песчинки.

— Это мы можем не есть, — поймала мой брезгливый взгляд Моника. — Но кашу тебе придётся съесть, чтобы не обидеть мою мать. Мы сейчас пойдём её варить.

— Мне казалось, что хлеб пекут в земляных печах…

— Некоторые пекут, а некоторые едят сырым. Впрочем, за столько веков индейцы не выродились. Они вообще говорят, что раньше жёлуди не горчили, это испанцы во всём виноваты. Выделяя яд, деревья, типа, защищаются от животных, чтобы те их не ели. Они же не понимают, что от двуногих так не отделаться. Когда испанцы принялись вырубать леса на древесину, жёлуди стали горькими, и теперь их надо вымачивать. Ты в праве не верить, как и я не верю…