Чтение онлайн

— Анри был и остаётся сыном Эстель и Рене, — вдруг всплыли из потока французской речи чёткие слова графа: — Я украл лишь тело, не получив и частицы его души.

Я чувствовала на волосах шевеление его губ и боялась вздохнуть. То ли я прекратила своё падение, то ли он наклонялся вместе со мной.

— Порой мне кажется, что ему было бы лучше задохнуться в своём гробике. Я спасал его для себя, не задумываясь и на минуту о том, что уродую ему жизнь. Он доверился Габриэлю, и я сделал всё, что от меня требовалось, а теперь отошёл в сторону, меня больше не существует для него. Не знаю, зачем Габриэль заставил нас исполнить этот дурацкий ритуал, который не имел к излечению Лорана никакого отношения, но ради сына Эстель я готов был стать посмешищем. Только отчего ты не смеялась со всеми, отчего ты плакала?

Граф сжал мои щеки с такой силой, что мог спокойно свернуть челюсть. Какого ответа он ждал? Нос заложило от соплей, и я не могла разлепить губы даже для вздоха.

— Ты должна была смеяться. Я просил тебя смеяться. Отчего ты веришь в реальность нереального и не видишь правды прямо перед своим носом?!

Я глядела ему в лицо, на нем не осталось никакой краски, оно вновь обрело французскую отрешённость, и я даже мысленно прорисовала на его плечах пиджак и вдруг чётко увидела его таким, каким он впервые вошёл ко мне на кухню. Я зажмурилась, пытаясь отогнать мираж, такой яркий, такой предательски манящий.

— Почему ты не видишь очевидное? — продолжал пытать меня граф, не позволяя разжать губ.

Я не могла ответить даже мысленно. Я уже не знала, что правда, а что ложь, кто стоит передо мной — непонятно откуда появившийся Дон Антонио в набедренной повязке из заячьей шкуры или холеный француз, небрежно наигрывающий на рояле популярную мелодию? Я даже не знала, на каком языке он говорит со мной и говорит ли вообще.

— Впрочем, я сам, как художник, до безобразия приземлён и никогда не пойму, как из смеси зелёного с красным можно получить белый… Быть может, абсентовую зелень просто вытравит боль. Это ведь больно, верно?

Я кивнула. Граф ослабил хватку, но я оставалась не в силах произнести своим пересохшим ртом и звука. Зачем он заставил меня вспомнить жуткую боль от ожога соком ядовитого дуба, когда кажется, что кожу раздирают наждачной бумагой — тогда я сразу же научилась в калифорнийских парках не сходить с протоптанных троп. Тропа! Где моя тропа? Просто покажите мне её, но граф уже не смотрел на меня, руки его упали вдоль тела, и я, не готовая к свободе, завалилась назад, как кукла-неваляшка и вновь ударилась макушкой в ледяную грудь.

— Надеюсь, до среды я сумею увидеть результат, — подбородок графа вновь придавил меня вниз. — Если, конечно, Лоран пожелает увидеть меня, во что я не верю. Мы попрощались у ручья, и боюсь, даже будучи в Париже, он не навестит меня более. Я всегда ассоциировался у него лишь с болью, а теперь боли стало в разы больше. Боль нельзя любить, боль стремишься забыть. Я тревожусь за него, хотя и понимаю, что это лишнее. Габриэль присмотрит за ним лучше моего, хотя, мне кажется, Лоран не нуждается больше ни в чьей помощи. Я просто продолжаю видеть в нём ребёнка, корчащегося от нестерпимой головной боли, и всё пытаюсь сделать его своим. В Мексике ещё в прошлом веке некоторые сумасшедшие блюли страшную традицию — младшая дочь остаётся с матерью до самой её смерти, чтобы заботиться о ней. Девочка с рождения лишена собственного счастья. Я стал таким отцом, потому что испугался одиночества. Но судьбу не обманешь, я не заслужил права быть кому-то нужным, и уже слишком поздно что-то менять. Прости, что говорю тебе всё это. Наверное, я просто трус, чтобы сказать это перед зеркалом, глядя пустым взглядом в пустые глаза. Я даже не хочу видеть твои глаза, они слишком о многом мне говорят, а я не желаю их больше слушать.

Граф оттолкнул меня так резко, что я не успела ухватиться за него, и между нами вновь были пять шагов, только теперь непреодолимых. Он действительно глядел в сторону, и на лице его застыла гримаса то ли боли, то ли отвращения. Ко мне или самому себе, оставалось лишь гадать. Он вновь зашагал вперёд, я бросилась следом.

— Куда мы идём? — на бегу выкрикнула я вопрос, надеясь, что для ответа граф сбавит скорость.

Ответа не последовало, но идти он стал медленнее, и я сохранила надежду вновь получить ответ, пусть и с опозданием. Здесь на тёмной дороге оставалась лишь оболочка графа, мысли же его парили далеко отсюда — запутались в тонких ветвях деревьев у ручья или же завязли в трясины далёкого прошлого, кто знает… Дорога отовсюду далека, и мне остаётся лишь покорно ждать его возвращения, ведь то, что он взял меня в этот путь, придавало мне веса в собственных глазах.

— К машине, — он ответил уже за вторым поворотом тогда, когда я сама различила очертания брошенного на обочине «порше». — Габриэль попросил меня прийти последним, потому как знал, что мне не все обрадуются.

— Отчего вы скрыли от меня…

— Я ничего не скрывал, — теперь граф не тянул с ответом, зная мой вопрос до того, как я его озвучила. — Зачем тебе знать о моём прошлом, когда ты не в силах разобраться с собственным прошлым, чтобы решить, что делать со своим будущем?

Теперь он глядел мне в глаза, и его серые, подобно двум магнитам, стали притягивать меня, и вот между нами не осталось и шага. Я вновь уткнулась носом в ледяную грудь, но уже не почувствовала запаха костра.

— Я не верю в то, что ты способна принять самостоятельное решение, но я зубами выгрыз его для тебя, хотя меня не поддержал никто, даже Габриэль. Не поверишь, кто встал на мою сторону — Клиф. Я изначально знал, что мы братья и не мог тронуть его, показать свою силу без разрешения Габриэля, а когда мы встали друг против друга в бане, я вдруг понял, что должен отойти в сторону, потому что не имею права разбивать ещё одну мечту просто потому, что не считаю ту верной.

Он отвернулся от меня, сделал последние десять шагов к машине и открыл дверцу. Я зажмурилась, увидев в его руках джинсы, хотя и понимала, что он вряд ли у меня на глазах избавится от набедренной повязки. Долгие пять минут я стояла с закрытыми глазами, не видя перед собой ничего, кроме черноты.

— Вы обещали поговорить со мной, — начала я, медленно приподнимая веки.

— Я уже поговорил.

На графе поверх футболки был джемпер, и сейчас он завязывал шнурки кроссовок.

— Вы же не пригласили меня поговорить о вас…

— Я уже сказал тебе, что ты примешь решение о своей судьбе самостоятельно. Мне пообещали не решать за тебя. Разве этого мало?

— Вы сказали про мечту? Вы имели в виду мечту Клифа…

Я неуверенно закончила фразу на вопросительной ноте, но граф вместо ответа рассмеялся.

— Нет, Катья, о твоей мечте, о твоей дурацкой мечте стать американкой. Будущая ночь прекрасная возможность поставить последнюю галочку и всё… Катьи больше не будет, останется лишь Джанет, которая не станет мучить себя вопросами, почему она не в состоянии отличить русский язык от китайского!

— Вы говорили со мной всё это время по-русски? — спросила я, действительно не в силах определить принадлежность его слов к определённому языку.

— Я мог срываться на французский, как Лео Толстой, но большую часть разговора я всё же вёл по-русски.

— Не может быть! А… на каком языке сейчас говорю я?

— Ты отвечаешь мне по-английски, и мне кажется, что твоё перевоплощение уже началось и его невозможно остановить. Только дело вовсе не в Клифе и его желании видеть в тебе мёртвую жену, а в тебе самой. Тебе не хочется быть собой, тебе не нравится быть собой…

— Это не правда! — только моя нерешительная попытка перебить графа потонула в новом потоке непонятно какой речи.

— Никаких воспоминаний, никаких сожалений, любимый мужчина и никаких обязательств перед обществом. Свобода — твоя американская мечта… Если прибавить к ней счёт в банке, с которого я не собираюсь ничего снимать, неплохое начало. Расценивай это как свадебный подарок, только я не приду на свадьбу, чтобы не смущать невесту и жениха.